«Б. Г.»: Возвращение

Брат мой Мишка

Сто лет назад, в нача­ле ХХ века, в Сама­ре, на пло­ща­ди воз­ле желез­но­до­рож­но­го вок­за­ла, так же, как и сей­час, раз­ме­ща­лось тех­ни­че­ское учи­ли­ще, где гото­ви­ли буду­щих желез­но­до­рож­ни­ков. Тем, кто в нем учил­ся, зави­до­ва­ли. Рабо­та на желез­ной доро­ге, конеч­но, не из лег­ких, но зато и без кус­ка хле­ба не оста­нешь­ся: сла­ва Богу, поч­то­вые кля­чи навсе­гда ушли в про­шлое, а их место заня­ли паро­во­зы и ваго­ны, уже не десят­ка­ми – сот­ня­ми бега­ю­щие по все­му миру.

Учил­ся в этом учи­ли­ще и сын желез­но­до­рож­но­го рабо­че­го Сама­ро-Зла­то­устов­ской доро­ги Миха­ил Гера­си­мов. Да и где же было ему еще учить­ся, если он даже родил­ся в желез­но­до­рож­ной буд­ке воз­ле Бугу­рус­ла­на? «Богу – кто?» – хох­ми­ли това­ри­щи по учи­ли­щу. «Не кто, а что: Бугу­рус­лан», – отве­чал Гера­си­мов, но на шут­ни­ков не оби­жал­ся.

Да и что ж тут оби­жать­ся: в дет­стве он тоже сна­ча­ла не мог выго­во­рить это вро­де бы про­стое назва­ние, а потом ему каза­лось, что и герой ста­рин­ной рус­ской сказ­ки Ерус­лан Лаза­ре­вич, и пуш­кин­ский Рус­лан – тоже из него, из Бугу­рус­ла­на. Сказ­ку ему про­чли отец с бра­том Петь­кой, а уж поэ­му Пуш­ки­на он про­чи­тал сам, научив­шись скла­ды­вать бук­вы в сло­ги, а сло­ги – в сло­ва.

Мать Гера­си­мо­ва, мор­дов­ская кре­стьян­ка, была негра­мот­ной, слу­жи­ла пере­езд­ной сто­ро­жи­хой и полу­ча­ла три руб­ля в месяц. Еще ребен­ком Миша любил встре­чать с ней поез­да, одной рукой вце­пив­шись от стра­ха в мам­ки­ну юбку, а дру­гой – дер­жа зеле­ный фла­жок навстре­чу надви­га­ю­ще­му­ся чудо­ви­щу. При­бли­жа­ясь, паро­воз нави­сал гла­за­ми, набух­ши­ми огнем, фыр­кал искра­ми и уно­сил­ся вдаль. И тогда маль­чик при­ни­кал ухом к рель­сам и слу­шал, как ответ­ная дрожь метал­ла шеп­та­ла ему о чудес­ных горо­дах и стра­нах.

Степь, про­стре­лен­ная рель­са­ми, буди­ла вооб­ра­же­ние и застав­ля­ла стре­мить­ся к чему-то дале­ко­му и неиз­вест­но­му. Кур­га­ны лас­ко­во кива­ли чуба­ми сереб­ря­но­го ковы­ля, а солн­це пек­ло макуш­ку, пока даже еще не под­ро­сток, а девя­ти­лет­ний ребе­нок, Гера­си­мов одер­ги­вал насыпь у моста и полол тра­ву на желез­но­до­рож­ном полотне. После все­го это­го надо ли удив­лять­ся, что, окон­чив двух­класс­ную шко­лу в Кине­ле, он посту­пил в это желез­но­до­рож­ное учи­ли­ще.

Вериги железные

Осе­нью 1906 года самар­ская тюрь­ма нахо­ди­лась на окра­ине горо­да, там, где закан­чи­ва­лась Ильин­ская и начи­на­лись Моло­кан­ские сады. Тюрь­ма как тюрь­ма: сте­ны из крас­но­го кир­пи­ча, кро­хот­ные окош­ки под потол­ком, так что уви­деть в это окош­ко мож­но толь­ко малень­кий кусо­чек неба и ред­ко про­ле­та­ю­щую мимо пти­цу. В каме­ре – желез­ная кой­ка, при­креп­лен­ная к стене, кро­хот­ный сто­лик и табу­рет­ка. В две­ри – окош­ко, через кото­рое над­зи­ра­тель при­гля­ды­вал за заклю­чен­ным.

А заклю­чен­но­му толь­ко-толь­ко испол­ни­лось сем­на­дцать. Еще не начал как сле­ду­ет брить­ся, цело­вал­ся толь­ко пару раз, да и то не по-насто­я­ще­му. Но уже год как был чле­ном РСДРП, печа­тал на гек­то­гра­фе про­кла­ма­ции и высту­пал на митин­гах, при­зы­вая к самым реши­тель­ным мерам борь­бы с само­дер­жа­ви­ем. Ну, и само­дер­жа­вие не дре­ма­ло тоже и пока сочло за бла­го поса­дить моло­до­го сму­тья­на за решет­ку.

Быть может, это и вправ­ду было бла­гом для него. Во вся­ком слу­чае, имен­но здесь, за одним из этих тюрем­ных око­шек, сму­тьян набро­сил­ся на кни­ги, читая без раз­бо­ра все, что под­вер­нет­ся под руку. Здесь он встре­тил новый, 1907‑й год, а вес­ной вышел на сво­бо­ду – и взял­ся за ста­рое, сно­ва оку­нув­шись в пучи­ну рево­лю­ци­он­ной борь­бы.

И сно­ва – митин­ги, листов­ки, неле­галь­ная лите­ра­ту­ра и само­дель­ные бом­бы. «Эх, Миш­ка, Миш­ка, тюрь­ма по тебе пла­чет», – сокру­ша­лись отец с мате­рью. «Ну, это мы еще посмот­рим, – все­гда весе­ло и с лихим каким-то задо­ром отве­чал он. – Тюрь­ма от нас не убе­жит, а вот мы от нее можем попро­бо­вать».

И ведь ска­зал, как в воду гля­дел! Осе­нью 1907-го кон­спи­ра­тив­ная квар­ти­ра, на кото­рой Гера­си­мов жил вме­сте с бра­том, про­ва­ли­лась. Миха­ил и Петр – «Б. Г.», «бра­тья Гера­си­мо­вы», так они и зна­чи­лись в жан­дарм­ских доне­се­ни­ях. Бра­та, Петь­ку, аре­сто­ва­ли с ору­жи­ем и бом­ба­ми, а Миха­и­лу уда­лось ускольз­нуть бук­валь­но из-под носа у жан­дар­мов. Оста­вать­ся в горо­де теперь было нель­зя ни в коем слу­чае, ина­че сно­ва каме­ра и решет­ки на окнах, а то и поху­же – Сибирь. «Эх, была не была! Где наша не про­па­да­ла? Про­щай, Сама­ра, даст Бог – сви­дим­ся!»

Правая рука

Вече­ром 26 октяб­ря 1917 года в цирк «Олимп» бра­тьев Кали­ни­ных шли десят­ки взбу­до­ра­жен­ных людей, кото­рые гром­ко раз­го­ва­ри­ва­ли, спо­ри­ли и раз­ма­хи­ва­ли рука­ми. «В Пет­ро­гра­де пере­во­рот! Боль­ше­ви­ки сверг­ли Вре­мен­ное пра­ви­тель­ство! Как быть, кто будет руко­во­дить горо­дом? Эх, не нало­мать бы дров!» Да толь­ко как тут не нало­ма­ешь дров, если лес рубят, а щеп­ки, знай себе, летят.

Был сре­ди тех, кто при­шел в этот вечер в «Олимп», и Миха­ил Про­ко­пье­вич Гера­си­мов – 27-лет­ний юно­ша, успев­ший так мно­го уви­деть и столь­ко пере­жить, что хва­ти­ло бы на пяте­рых. Он бежит из-под носа у самар­ских жан­дар­мов за гра­ни­цу через Фин­лян­дию, где, ока­зав­шись в Гель­синг­фор­се, три дня живет на одной квар­ти­ре с Лени­ным, тай­ком про­би­рав­шим­ся на пар­тий­ную кон­фе­рен­цию. Потом рва­нул во Фран­цию, где, рабо­тая на домен­ных печах, раз­гру­жал руду. Из Фран­ции пере­брал­ся в Бель­гию, катал в шах­те ваго­нет­ки и дол­бил забой­щи­ком. А пушеч­ный завод? Там тоже при­шлось насмот­реть­ся вся­ко­го, и до сих пор в памя­ти сто­я­ла отчет­ли­вая кар­ти­на, как гид­рав­ли­че­ский пресс сдав­ли­ва­ет глы­бу желе­за, послуш­ную, слов­но воск, и режет, как мас­ло, рас­ка­лен­ные бал­ки.

Впро­чем, это было толь­ко вна­ча­ле, когда не знал язы­ка, а потом, научив­шись пони­мать по-фран­цуз­ски, пере­шел с чер­ной рабо­ты на сле­сар­ную. Рабо­тал сле­са­рем на заво­де Рено, был элек­тро­мон­те­ром. Ходил коче­га­ром по морям и оке­а­нам, сно­ва сидел в тюрь­мах, но теперь уже – в тех, загра­нич­ных.

А с нача­лом гер­ман­ской вой­ны – где наша не про­па­да­ла! – запи­сал­ся волон­те­ром во фран­цуз­скую армию, вое­вал, был кон­ту­жен, про­па­ган­ди­ро­вал про­тив вой­ны: дескать, давай, брат­ва, скла­ды­вай ору­жие. За это и был аре­сто­ван и выслан в Рос­сию, сно­ва ока­зав­шись в Сама­ре.

А тут подо­шел и октябрь 17-го. «Ну что, Михал Про­ко­пьич, креп­ка еще твоя желез­ная хват­ка? Пово­ю­ешь за дело рево­лю­ции?» – «Пово­юю, как не пово­е­вать. Дело рево­лю­ции – наше дело, мое и всех моих бра­тьев, сестер и това­ри­щей». На собра­нии в «Олим­пе» Гера­си­мов был избран заме­сти­те­лем пред­се­да­тель­ство­вав­ше­го това­ри­ща Куй­бы­ше­ва и тогда же стал заме­сти­те­лем пред­се­да­те­ля рево­лю­ци­он­но­го коми­те­та. Мог бы стать пред­се­да­те­лем, очень мог бы. И тогда – кто зна­ет – назы­вать­ся бы Сама­ре «Гера­си­мо­вом». Но кто-то ска­зал: «Вале­рья­на!», дру­гие под­дер­жа­ли, а его, Гера­си­мо­ва, выбра­ли в заме­сти­те­ли.

Зарево

В нояб­ре 1918 года Самар­ский губерн­ский отдел народ­но­го обра­зо­ва­ния назна­чил Гера­си­мо­ва пред­се­да­те­лем мест­но­го Про­лет­куль­та, как ста­ли назы­вать орга­ни­за­цию, выра­щи­вав­шую новую, про­ле­тар­скую куль­ту­ру, не имев­шую, как про­воз­гла­ша­лось, ниче­го обще­го с куль­ту­рой про­шлых деся­ти­ле­тий. Прав­да, эти декла­ра­ции не поме­ша­ли Про­лет­куль­ту раз­ме­стить­ся в особ­ня­ке, постро­ен­ном куп­цом Сурош­ни­ко­вым.

Здесь же, в особ­ня­ке Сурош­ни­ко­ва, и жил Миха­ил Гера­си­мов – поэт, писав­ший сти­хи о желез­ных цве­тах и о заре­ве заво­дов, и комис­сар, ходив­ший по горо­ду в кожа­ной курт­ке, с бра­у­нин­гом на боку. Здесь же он редак­ти­ро­вал жур­нал «Заре­во заво­дов», в пер­вом номе­ре кото­ро­го сре­ди про­че­го была опуб­ли­ко­ва­на напи­сан­ная им вме­сте с дву­мя Сер­ге­я­ми – Есе­ни­ным и Клыч­ко­вым – «Кан­та­та».

А рож­да­лась «Кан­та­та» так. К пер­вой годов­щине Октябрь­ской рево­лю­ции было реше­но уста­но­вить на Крем­лев­ской стене мемо­ри­аль­ную дос­ку-над­гро­бие в память о геро­ях рево­лю­ции, «пав­ших в боях за сво­бо­ду». Мос­ков­ский Совет объ­явил кон­курс, в кото­ром побе­дил про­ект скуль­пто­ра Сер­гея Конен­ко­ва, немед­лен­но при­сту­пив­ше­го к рабо­те. «Эх, как было бы хоро­шо, если бы ты, Сере­жа, напи­сал для тор­же­ствен­но­го откры­тия дос­ки сти­хи, – ска­зал как-то Конен­ков часто бывав­ше­му у него Есе­ни­ну. – Луч­ше тебя это­го никто не сде­ла­ет». – «А поче­му же нет? – отклик­нул­ся тот. – Но толь­ко я напи­шу их не один, а с това­ри­ща­ми – Клыч­ко­вым и Гера­си­мо­вым. Вме­сте у нас полу­чит­ся луч­ше». Так роди­лась «Кан­та­та», поло­жен­ная ком­по­зи­то­ром Ива­ном Шве­до­вым на музы­ку и испол­нен­ная на откры­тии дос­ки свод­ным хором, состо­яв­шим из моло­дых рабо­чих-сту­дий­цев Про­лет­куль­та, сра­зу после речи Лени­на.

Но рево­лю­ция рево­лю­ци­ей, а что делать с вес­ной? Не с той, что на ули­це с мар­та по май, а с дру­гой, нескон­ча­е­мой? Вес­на – не контр­ре­во­лю­ция, и бороть­ся с ней комис­сар Гера­си­мов не умел. Навер­ное, поэто­му и захлест­ну­ла его, поэта и комис­са­ра Гера­си­мо­ва, любовь.

Его надежда

Осе­нью 1918-го ей было 23, а ему – 29. Она толь­ко что окон­чи­ла Выс­шие жен­ские кур­сы и пере­жи­ла бур­ный роман, окон­чив­ший­ся раз­ры­вом. Он несколь­ко раз сидел в тюрь­ме, объ­е­хал и обо­шел пол-Евро­пы. Едва встре­тив­шись, они поня­ли, что дол­го иска­ли этой встре­чи. Но ни он, ни она не зна­ли и не мог­ли знать, что им ждать от нее.

Надеж­да роди­лась в сен­тяб­ре 95-го в Лиф­лян­дии, в семье миро­во­го судьи. Ста­рин­ный дво­рец, парк и даже руи­ны рыцар­ско­го зам­ка, сохра­нив­ши­е­ся в местеч­ке Пие­бал­ге, – все это было пре­крас­но. Если бы еще не оди­но­че­ство, кото­рое с само­го ран­не­го дет­ства пре­сле­до­ва­ло ее по пятам. Оди­но­че­ство, от кото­ро­го не убе­жишь и не спря­чешь­ся, как бы быст­ро ты не научи­лась бегать. Не зря же одна­жды, еще в вось­ми­лет­нем воз­расте, Надень­ка напи­са­ла в жур­нал «Заду­шев­ное сло­во» пись­мо, в кото­ром про­си­ла най­ти ей подруг сре­ди чита­тель­ниц. «Вы толь­ко вооб­ра­зи­те, – не то убеж­да­ла, не то жало­ва­лась она изда­те­лям жур­на­ла. – Здесь все гово­рят по-латыш­ски: и девоч­ки, и маль­чи­ки, и поч­та­льон, и булоч­ни­ца, все! А я не умею, и поэто­му у меня совсем-совсем нет дру­зей».

Из Лиф­лян­дии семья пере­бра­лись в Новор­жев Псков­ской губер­нии. В Пско­ве Надя окон­чи­ла Алек­сан­дров­скую гим­на­зию и опуб­ли­ко­ва­ла в мест­ной газе­те «Псков­ская жизнь» свои сти­хи. А уж затем, в 14‑м, отпра­ви­лась в Моск­ву и посту­пи­ла на исто­ри­ко-фило­ло­ги­че­ский факуль­тет Выс­ших жен­ских кур­сов. Здесь она позна­ко­ми­лась с насто­я­щи­ми поэта­ми, одни име­на кото­рых кру­жи­ли голо­ву – Асе­ев, Спас­ский… Здесь нача­ла печа­тать­ся в насто­я­щих жур­на­лах и аль­ма­на­хах. И здесь ее заста­ла рево­лю­ция.

Но это будет чуть поз­же. А вна­ча­ле Надень­ка влю­бит­ся в Бори­са Вогау. Он же – Борис Пиль­няк. Любовь была вза­им­ной, он позна­ко­мил ее со сво­и­ми роди­те­ля­ми, и с вес­ны 1915-го года они уже жили в Коломне как муж и жена. Вско­ре Надеж­да забе­ре­ме­не­ла, но сча­стье, увы, было недол­гим. В июле того же года влюб­лен­ные отпра­ви­лись в волж­ское путе­ше­ствие до Сара­то­ва, во вре­мя кото­ро­го у нее слу­чил­ся выки­дыш, за кото­рым после­до­ва­ли вза­им­ные обви­не­ния, сце­ны и… раз­рыв. Из Сара­то­ва она вер­ну­лась одна, не мог­ла боль­ше ни видеть его, ни про­из­но­сить его име­ни. Каза­лось, что жизнь кон­чи­лась. И вот тут-то нача­лась рево­лю­ция.

Рево­лю­ция спас­ла ее, увлек­ла почти так же, как когда-то увлек­ла поэ­зия. Рево­лю­ция тре­бо­ва­ла дей­ствий, она не дава­ла вре­ме­ни для того, что­бы пре­да­вать­ся уны­нию. Каж­дый час, каж­дую мину­ту она жда­ла, что те, кто слу­жит ей, будут дока­зы­вать свою вер­ность рево­лю­ци­он­ным иде­ям.

И она, Надеж­да Пав­ло­вич, дока­зы­ва­ла. С самых пер­вых дней созда­ния Про­лет­куль­та, как назы­ва­лась орга­ни­за­ция, на кото­рую воз­ла­га­лась мис­сия созда­ния новой, про­ле­тар­ской куль­ту­ры, она ста­но­вит­ся его актив­ным работ­ни­ком. «Да, мы постро­им дру­гую куль­ту­ру, куль­ту­ру рабо­чих масс. Мы созда­дим новый язык, и на этом язы­ке будет гово­рить лите­ра­ту­ра зав­траш­не­го дня». Так дума­ла Надеж­да Пав­ло­вич, и так дума­ли ее това­ри­щи.

Кста­ти, сре­ди послед­них были дале­ко не толь­ко про­ле­та­рии. Неред­ко в мос­ков­ский Про­лет­культ, сек­ре­та­рем кото­ро­го была Надень­ка Пав­ло­вич, заха­жи­вал Сер­гей Есе­нин, ино­гда при­во­див­ший с собой сво­е­го друж­ка и тоже Сер­гея – Клыч­ко­ва. «А что, если нам попро­бо­вать вме­сте что-нибудь напи­сать, – пред­ло­жил как-то Есе­нин. – Гля­дишь, что-нибудь да полу­чит­ся. Вот и Михал Про­ко­пьи­ча в ком­па­нию позо­вем». Михал Про­ко­пьич, про­ле­тар­ский поэт Гера­си­мов, не воз­ра­жал: «Что ж, попро­бу­ем, попыт­ка не пыт­ка. Оста­лось решить, что будем сочи­нять». – «А давай­те при­ду­ма­ем кино. И назо­вем его «Зову­щие зори». Как вам кажет­ся, Надень­ка, хоро­шее это назва­ние для про­ле­тар­ско­го филь­ма?»

Куда звали зори?

Так родил­ся кино­сце­на­рий, напи­сан­ный Есе­ни­ным, Клыч­ко­вым, Гера­си­мо­вым и Пав­ло­вич. Неко­то­рых геро­ев писа­ли с самих себя, поэто­му ни у кого не было ни малей­ших сомне­ний в том, кто такая Вероч­ка Рыбин­це­ва. Не было сомне­ний и в том, что «быв­ший полит­эми­грант с ярко выра­жен­ной волей в гла­зах и склад­ках рта» – это Миха­ил Гера­си­мов. Прав­да, «вих­ре­вой пти­цей» он не был, а был, напро­тив, спо­кой­ным и креп­ко ходя­щим по зем­ле. В тако­го влю­бить­ся – про­ще про­сто­го. Она и влю­би­лась, и осе­нью 18-го уеха­ла с ним в Сама­ру.

Пожа­луй, и для Пав­ло­вич, и для Гера­си­мо­ва это был самый бур­ный пери­од их жиз­ни. Член ВЦИК пер­во­го созы­ва, това­рищ пред­се­да­те­ля Самар­ско­го губис­пол­ко­ма, губерн­ский воен­ком. Один из орга­ни­за­то­ров Крас­ной Армии в губер­нии, коман­ду­ю­щий подав­ле­ни­ем мяте­жа ата­ма­на Дуто­ва… А по ночам он писал сти­хи – о рево­лю­ции, о пар­тии, о Ленине. А вот теперь и о ней – о Надеж­де, Надень­ке.

В 1918 – 19 годах в Сама­ре под его нача­лом изда­вал­ся аль­ма­нах «Заре­во заво­дов». Вышло все­го два номе­ра. В одном из них уви­де­ли свет гла­вы из поэ­мы Надеж­ды Пав­ло­вич «Сера­фим» с посвя­ще­ни­ем Миха­и­лу Гера­си­мо­ву. В дру­гом – сти­хи Гера­си­мо­ва, обра­щен­ные к «Н. П.», Надеж­де Пав­ло­вич.

Роман Пав­ло­вич и Гера­си­мо­ва был бур­ным, но непро­дол­жи­тель­ным, и кро­ме несколь­ких посвя­щен­ных поэта­ми друг дру­гу сти­хо­тво­ре­ний сле­дов от него почти что не оста­лось. Неиз­вест­но точ­но, и когда он закон­чил­ся. Извест­но толь­ко, что в 1920‑м году Пав­ло­вич уже пере­еха­ла в Пет­ро­град и ста­ла одним из сек­ре­та­рей Сою­за поэтов, пред­се­да­те­лем кото­ро­го был Алек­сандр Блок.

Бло­ка Пав­ло­вич бого­тво­ри­ла дав­но. Еще в 1914 году впер­вые встре­тив­шись с его сти­ха­ми и с это­го вре­ме­ни бук­валь­но-таки забо­лев ими. Увлек­ся моло­дой поэтес­сой и Алек­сандр Алек­сан­дро­вич, прав­да, нена­дол­го. А вско­ре его не ста­ло. Чрез­вы­чай­но тяже­ло пере­жи­вая кон­чи­ну сво­е­го куми­ра, Пав­ло­вич впер­вые ока­за­лась в Опти­ной пусты­ни, с кото­рой отныне будет свя­за­на вся ее жизнь. Имен­но бла­го­да­ря ее уси­ли­ям в кон­це 20‑х годов в Моск­ву были пере­ве­зе­ны цен­ней­ший архив и биб­лио­те­ка закры­то­го мона­сты­ря, и имен­но ее ста­ра­ни­я­ми в 1974‑м Опти­на пустынь полу­чи­ла ста­тус памят­ни­ка куль­ту­ры и была постав­ле­на на госу­дар­ствен­ную охра­ну. Надеж­ды Пав­ло­вич не ста­ло в мар­те 1980 года, в воз­расте 84 лет. А тот, кому еще в 1918‑м два­дца­ти­трех­лет­няя влюб­лен­ная Надень­ка посвя­ти­ла свою поэ­му «Сера­фим», не дожил до это­го вре­ме­ни боль­ше соро­ка лет: Миха­и­ла Гера­си­мо­ва суди­ли как «вра­га наро­да» и рас­стре­ля­ли в трид­цать седь­мом.

Вам слу­ча­лось засу­шить цве­ток? Сры­ва­ешь его вес­ной или летом, кла­дешь меж­ду стра­ни­ца­ми кни­ги, уби­ра­ешь ее куда-нибудь подаль­ше, а потом как-нибудь вдруг раз – и нахо­дишь! Слу­чай­но берешь в руки дав­но забы­тую книж­ку, пере­ли­сты­ва­ешь стра­ни­цу и… ниче­го. Ну про­сто ниче­го­шень­ки! Цве­ток – вот он, а про­ис­хо­дить ниче­го не про­ис­хо­дит. Ниче­го не воз­вра­ща­ет­ся – ни лето, ни жуж­жа­ние пчел. «Цве­ток засох­ший, без­ды­хан­ный, забы­тый в кни­ге вижу я». И вот тут может помочь толь­ко чудо. Если оно, конеч­но, быва­ет.

Двадцать лет спустя

По одним све­де­ни­ям – рас­стре­лян в 37‑м, а по дру­гим – скон­чал­ся в 39‑м. Там, где его сгно­и­ли, уме­ли пря­тать кон­цы в воду. Да так, что в тече­ние два­дца­ти с лиш­ним лет имя «поэта и комис­са­ра», кото­рый когда-то встре­чал­ся с Лени­ным и воз­глав­лял вме­сте с Куй­бы­ше­вым рев­ком, было вычерк­ну­то не толь­ко из ката­лож­ных кар­то­чек в биб­лио­те­ках, но и из памя­ти самых близ­ких людей, бояв­ших­ся за свою жизнь, а пото­му набрав­ших в рот воды и о «вра­ге наро­да Гера­си­мо­ве».

Заго­вор мол­ча­ния пре­рвал­ся толь­ко в 1958 году, когда Куй­бы­шев­ское книж­ное изда­тель­ство выпу­сти­ло первую после дли­тель­но­го пере­ры­ва книж­ку поэта, под­го­тов­лен­ную моск­ви­ча­ми Васи­ли­ем Кази­ным и Гри­го­ри­ем Сан­ни­ко­вым, кото­рые были зна­ко­мы с ним по лите­ра­тур­но­му объ­еди­не­нию «Куз­ни­ца», создан­но­му в мае 20-го.

«Были у Гера­си­мо­ва заблуж­де­ния и ошиб­ки, кото­рые он посте­пен­но пре­одо­лел, остав­шись вер­ным совет­ско­му строю». О насиль­ствен­ной смер­ти – ни сло­ва, как буд­то жил себе, писал, заблуж­дал­ся, оста­вал­ся вер­ным и почил в Бозе. То есть, конеч­но, в рево­лю­ции, за кото­рую сра­жал­ся с ору­жи­ем в руках.

Одна­ко и с таким полу­прав­ди­вым вступ­ле­ни­ем тихий голос книж­ки был услы­шан. В сере­дине 60‑х Куй­бы­шев­ский лите­ра­тур­ный музей разыс­кал жив­шую в Куй­бы­ше­ве сест­ру Гера­си­мо­ва – Еле­ну Про­ко­фьев­ну Колес­ни­ко­ву, 1892 года рож­де­ния, «отлич­ни­ка народ­но­го про­све­ще­ния», вна­ча­ле роб­ко, а потом чуть сме­лее пошед­шую на обще­ние, поде­лив­шу­ю­ся и вос­по­ми­на­ни­я­ми о бра­те, и сохра­нив­ши­ми­ся в ее семье доку­мен­та­ми. Через Еле­ну Про­ко­фьев­ну музей позна­ко­мил­ся и с детьми Миха­и­ла Гера­си­мо­ва, у кото­рых сохра­ни­лись несколь­ко издан­ных до аре­ста кни­же­чек отца и еще кое-какие доку­мен­ты.

Обще­ние с род­ствен­ни­ка­ми Гера­си­мо­ва от име­ни музея вела глав­ный хра­ни­тель Лари­са Алек­сан­дров­на Соло­вье­ва, впо­след­ствии – доцент уни­вер­си­те­та, ушед­шая из жиз­ни в декаб­ре про­шло­го года. В музей­ном архи­ве сохра­ни­лось око­ло десят­ка писем, напи­сан­ных Е. П. Колес­ни­ко­вой на ее имя. Пер­вое дати­ро­ва­но октяб­рем 65-го, послед­нее – 75‑м годом. В основ­ном это ни к чему не обя­зы­ва­ю­щие поздрав­ле­ния с празд­ни­ка­ми, прось­бы снять копии с пере­дан­ных мате­ри­а­лов, бла­го­дар­но­сти за стрем­ле­ние сохра­нить память бра­та. Но есть сре­ди этих дежур­ных фраз и любо­пыт­ные «фак­ти­ки» и «заце­поч­ки».

Так, в мар­те 67-го Колес­ни­ко­ва сооб­щи­ла о при­ез­де в Куй­бы­шев скуль­пто­ра Фрих-Хара, кото­рый «может дать неко­то­рые све­де­ния о жиз­ни и твор­че­стве М. П. Гера­си­мо­ва». Иси­дор Гри­го­рье­вич Фрих-Хар – круп­ный мастер деко­ра­тив­но-при­клад­но­го искус­ства, осно­ва­тель худо­же­ствен­ной лабо­ра­то­рии фаян­со­во­го заво­да в Кона­ко­во, лечив­ший­ся после ране­ния на Пер­вой миро­вой в Сама­ре, где позна­ко­мил­ся с Бур­лю­ком, впер­вые при­нял уча­стие в худо­же­ствен­ной выстав­ке, а потом еще и участ­во­вал в боях за осво­бож­де­ние горо­да от чехов.

На дне

Фото­гра­фия: роди­те­ли Гера­си­мо­ва и его сест­ра, Еле­на, «Лёля», как звал ее Миха­ил Про­ко­фье­вич. 1908 год. Боро­да, «пин­джа­чок», жилет­ка, рубаш­ка в мел­кий горо­шек, застег­ну­тая наглу­хо, под гор­ло. Пла­ток, сми­рен­но сло­жен­ные руки, длин­ные, в пол, юбки. Рука­ва-фона­ри­ки, мод­ная сумоч­ка, укра­ше­ние. Сни­мок накле­ен на кар­тон­ку с рекла­мой швей­ных машин ком­па­нии «Зин­гер».

А вот пись­мо от него, от Миха­и­ла: «Здрав­ствуй­те, милые роди­те­ли, папа, мама и Лёлич­ка! Как дав­но я уже не полу­чал от вас ни одной весточ­ки, так ску­чил­ся, если б вы зна­ли, как бы я хотел уви­деть вас, род­ные мои». Это – август 11-го. «С вес­ны я уже выехал из Пари­жа и писал вам один раз из Шильон­ско­го зам­ка, дру­гой – из Ита­лии. Теперь я нахо­жусь в Ниц­це и рабо­таю элек­тро­тех­ни­ком на вил­ле рус­ско­го кня­зя, но ско­ро сно­ва соби­ра­юсь в Париж».

Соби­рал­ся – и собрал­ся. Сни­мок 14-го года – Париж, Люк­сем­бург­ский сад. Сле­ва – вче­раш­ний элек­тро­тех­ник в пре­крас­ном евро­пей­ском костю­ме, с мод­ным гал­сту­ком, спра­ва – моло­дая дама с колеч­ком на безы­мян­ном паль­це. И еще фото, и еще: открыт­ка 16-го года, жур­нал «Куз­ни­ца», фото­гра­фии и открыт­ки 20‑х годов…

ЖэЗээЛ

…и тонень­кая школь­ная тет­ра­доч­ка в клет­ку, попав­шая в музей в 1976‑м или в 1977‑м году. На облож­ке выве­ден­ная кра­си­вым учи­тель­ским почер­ком над­пись: «Соло­вье­вой Лари­се Алек­сан­дровне». Чуть ниже – еще одна, сде­лан­ная, види­мо, кем-то дру­гим – каран­да­шом и не так акку­рат­но: «Вос­по­ми­на­ния о Мих. Гера­си­мо­ве».

Автор вос­по­ми­на­ний – Еле­на Про­ко­фьев­на Колес­ни­ко­ва, урож­ден­ная Гера­си­мо­ва: «Я хочу ска­зать несколь­ко слов о Миха­и­ле и Пет­ре Гера­си­мо­вых. Это мои род­ные бра­тья. Отец наш Гера­си­мов Про­ко­фий Ники­то­вич был из бед­ной мно­го­дет­ной кре­стьян­ской семьи. Толь­ко на воен­ной служ­бе само­уч­кой он научил­ся читать и писать, но оста­вал­ся мало­гра­мот­ным. Всю жизнь про­ра­бо­тал стар­шим рабо­чим на Сама­ра-Зла­то­устов­ской желез­ной доро­ге».

Даль­ше – про «нера­дост­ное дет­ство в желез­но­до­рож­ной буд­ке», игруш­ки из выбро­шен­ных из ваго­нов пер­во­го клас­са фан­ти­ков от шоко­лад­ных кон­фет, голод, нище­ту и нена­висть к «бур­жу­ям» («Пере­бьем всех гос­под, кото­рые разъ­ез­жа­ют в курьер­ских поез­дах и едят кон­сер­вы»). Одним сло­вом – ЖЗЛ совет­ских лет, любой том, тре­тья стра­ни­ца. Не силь­но отли­ча­ют­ся и сле­ду­ю­щие за ней…

«Когда бра­тья под­рос­ли, учи­лись в Кинель­ской желез­но­до­рож­ной шко­ле. Дирек­тор М. И. Доку­кин вос­хи­щал­ся их спо­соб­но­стя­ми. Миша писал сти­хи, а Петя увле­кал­ся рисо­ва­ни­ем. По окон­ча­нии шко­лы Миха­ил посту­пил в тех­ни­че­ское желез­но­до­рож­ное учи­ли­ще в Сама­ре, а Пётр – в сель­ско­хо­зяй­ствен­ный инсти­тут».

Как гово­рит­ся, посо­би­ра­ли фан­ти­ки от кон­фет – попи­са­ли сти­хи, рисун­ки там раз­ные, а тут и учить­ся пора. Да не тут-то было: «Петр по зада­нию пар­тии оста­вил уче­бу и посту­пил на рабо­ту кон­тор­щи­ком на стан­ции Кро­тов­ка, что­бы вести рево­лю­ци­он­ную рабо­ту сре­ди желез­но­до­рож­ных рабо­чих и слу­жа­щих». Заба­стов­ка, арест, шесть меся­цев тюрь­мы, осво­бож­де­ние. Митинг в декаб­ре 1905 года в Пуш­кин­ском народ­ном доме, жан­дарм­ские нагай­ки, бег­ство из-под носа у пре­сле­до­ва­те­лей (при­чем Миха­ил бежит с пере­би­той ногой), раз­гром кон­спи­ра­тив­ной квар­ти­ры…

А вот даль­ше пути бра­тьев Гера­си­мо­вых разо­шлись. Пет­ра аре­сто­ва­ли, а для Миха­и­ла «пар­тий­ный коми­тет изго­то­вил необ­хо­ди­мые доку­мен­ты и помог ему эми­гри­ро­вать через Фин­лян­дию за гра­ни­цу». И вот при­шел январь, день суда над Пет­ром Гера­си­мо­вым. «Под видом болез­ни Петя отка­зал­ся идти на суд [«Про­сти­те, гос­по­дин началь­ник тюрь­мы, что-то я себя пло­хо чув­ствую, насморк со вче­раш­не­го дня, да еще это голо­во­кру­же­ние… Не до судов мне сей­час». О нра­вы! – М. П.]. Началь­ник тюрь­мы был вынуж­ден дать повоз­ку с дву­мя кон­во­и­ра­ми. В зда­нии Окруж­но­го суда Пет­ра поса­ди­ли в оди­ноч­ную каме­ру, охра­ня­е­мую кон­во­ем. В зале суда нахо­дил­ся отец Пет­ра. И вот Петр… бежал из-под охра­ны».

«При­хо­дит­ся удив­лять­ся, – гово­рит мему­а­рист, – какой силой воли обла­дал этот 17-лет­ний юно­ша, что­бы спо­кой­но, не спе­ша, имея тяж­кое обви­не­ние, гро­зив­шее пожиз­нен­ной катор­гой, а быть может – и висе­ли­цей, уйти из-под охра­ны».

Да не то сло­во, Еле­на Про­ко­фьев­на. Тут не удив­лять­ся при­хо­дит­ся, а пря­мо-таки диву давать­ся! «После ухо­да из зда­ния Окруж­но­го суда Петр при­шел в дом Куз­не­цо­вых, пере­одел­ся в замас­лен­ный рабо­чий костюм, взял немно­го денег и пошел к желез­но­до­рож­но­му кон­дук­то­ру Юда­ко­ву, жив­ше­му в Запан­ском, напро­тив депо. Жена Юда­ко­ва быст­ро спря­та­ла его в тем­ный сырой под­пол. Здесь Петр про­жил несколь­ко дней, пока това­ри­щи из коми­те­та не при­нес­ли ему одеж­ду, парик и нуж­ные доку­мен­ты. Загри­ми­ро­ван­ный, Петр ушел с ними и про­жил в Сама­ре еще око­ло меся­ца. Меж­ду тем был объ­яв­лен его уси­лен­ный розыск, рас­кле­е­ны фото­гра­фии и объ­яв­ле­ния о побе­ге госу­дар­ствен­но­го пре­ступ­ни­ка. Гово­ри­ли, что за голо­ву Пет­ра Гера­си­мо­ва обе­ща­лась одна тыся­ча руб­лей. Петр же спо­кой­но про­дол­жал под­поль­ную рабо­ту, ходил по горо­ду, и никто не мог его опо­знать. А когда ищей­ки немно­го успо­ко­и­лись, пар­тий­ный коми­тет решил отпра­вить его за гра­ни­цу. Был орга­ни­зо­ван сва­деб­ный поезд, кото­рый выехал с жени­хом, неве­стой и гостя­ми. Лоша­ди были наря­же­ны лен­та­ми, бубен­ца­ми. Еха­ли они целый день, оста­но­вив­шись на ночь в деревне. А когда хозя­е­ва усну­ли, Петр про­шел шесть кило­мет­ров до желез­но­до­рож­но­го разъ­ез­да, сел в поезд и уехал в Петер­бург, отку­да сбе­жал за гра­ни­цу. Во Фран­ции бра­тья Петр и Миха­ил встре­ти­лись».

«И вез­де, сре­ди этой горя­чей арти­сти­че­ской жиз­ни, он не изме­нял сво­ей семье, сво­ей груп­пе, не врас­тал в чужую поч­ву, все чув­ство­вал себя гостем и при­шель­цем там. Часто, в часы досу­га от работ и отрезв­ле­ния от новых и силь­ных впе­чат­ле­ний раз­дра­жи­тель­ных кра­сок юга – его тяну­ло назад, домой. Ему хоте­лось бы набрать­ся этой веч­ной кра­со­ты при­ро­ды и искус­ства, про­пи­тать­ся насквозь духом ока­ме­не­лых пре­да­ний и уне­сти все с собой туда, в свою Мали­нов­ку… За ним все сто­я­ли и горя­чо зва­ли к себе – его три фигу­ры: его Вера, его Мар­фень­ка, бабуш­ка. А за ними сто­я­ла и силь­нее их влек­ла его к себе – еще дру­гая, испо­лин­ская фигу­ра, дру­гая вели­кая «бабуш­ка» – Рос­сия»

Иван Гон­ча­ров, «Обрыв»

Кто вы, Марк Волохов?

Нико­гда не зна­ешь, что най­дешь в архи­ве, если он нахо­дит­ся в Вели­ко­бри­та­нии, в горо­де Лид­се. В нем, кажет­ся, не долж­но быть ниче­го, свя­зан­но­го с Рос­си­ей. Слиш­ком дале­ки от нас этот англий­ский про­мыш­лен­ный город и его уни­вер­си­тет, кото­рый может похва­лить­ся, напри­мер, тем, что на заре сво­ей карье­ры в нем рабо­тал Дж. Р. Р. Тол­кин.

Сре­ди увле­чен­ных сво­им делом пре­по­да­ва­те­лей уни­вер­си­те­та Лид­са был один исто­рик, Питер Лид­дел, кото­рый в 1970 – 1990‑х годах собрал боль­шую кол­лек­цию уст­ных сви­де­тельств о Пер­вой миро­вой войне, мно­же­ство копий и ори­ги­на­лов вос­по­ми­на­ний, днев­ни­ков и писем той эпо­хи. В архи­ве уни­вер­си­те­та появи­лись и бума­ги рус­ских эми­гран­тов, жем­чу­жи­ной сре­ди кото­рых явля­ют­ся, напри­мер, часть лич­но­го архи­ва Ива­на Алек­се­е­ви­ча Буни­на и огром­ная кол­лек­ция доку­мен­тов ЗЕМ­ГО­Ра, извест­ной рус­ской обще­ствен­ной орга­ни­за­ции вре­мен Пер­вой миро­вой вой­ны. Имен­но собра­ние Лид­де­ла и эми­грант­ские доку­мен­ты при­влек­ли мое вни­ма­ние и заста­ви­ли поехать в Лидс по гран­ту Лон­дон­ской шко­лы эко­но­ми­ки.

Счаст­ли­вой «архив­ной наход­кой» ста­ло зна­ком­ство с Ричар­дом Дэви­сом, хра­ни­те­лем рус­ско­го собра­ния. Узнав, что я из Сама­ры, Дэвис очень уди­вил­ся и обра­до­вал­ся тако­му сов­па­де­нию. Ока­за­лось, что уже доволь­но дол­го он по прось­бе сво­ей зна­ко­мой соби­ра­ет инфор­ма­цию о ее отце, рус­ском эми­гран­те по име­ни Марк Воло­хов, кото­рый вро­де бы имел род­ствен­ни­ков в Сама­ре.

Зна­ко­мая Дэви­са не зна­ла почти ниче­го о сво­ем отце, но соби­ра­ла инфор­ма­цию, что­бы соста­вить его био­гра­фию. Еще до Вто­рой миро­вой вой­ны то ли в Лон­доне, то ли в Пари­же Воло­хов встре­тил­ся с одной англи­чан­кой, и в резуль­та­те их рома­на появи­лась на свет зна­ко­мая Ричар­да Дэви­са, кото­рую зовут Роз­ма­ри. Пути рус­ско­го эми­гран­та и мате­ри Роз­ма­ри потом разо­шлись.

Доку­мен­ты фран­цуз­ских архи­вов, кото­рые полу­чи­ла Роз­ма­ри и кото­рые пере­да­ла Дэви­су, сви­де­тель­ству­ют, что отца Мар­ка Воло­хо­ва зва­ли Юли­ем, а мать – Мари­ей (урож­ден­ной Мар­ты­но­вой). Роди­лись они в 1856 и 1857 годах соот­вет­ствен­но и на нача­ло 1920‑х годов про­жи­ва­ли, как ука­зал их сын в анке­те для полу­че­ния фран­цуз­ско­го граж­дан­ства, в Сама­ре, на ули­це Собор­ной, в доме № 56. Так­же у него была сест­ра Еле­на Колес­ни­ко­ва (види­мо, по мужу), кото­рой в 1921 г. долж­но было быть 28 лет. Местом сво­е­го рож­де­ния Марк Воло­хов ука­зал поль­ский город Лодзь.

Све­де­ния доволь­но ску­пы. Запро­сы, послан­ные Дэви­сом в Самар­ский област­ной архив, не дали резуль­та­тов, посколь­ку сре­ди дво­рян, домо­вла­дель­цев и куп­цов людей с под­хо­дя­щей фами­ли­ей и име­нем не ока­за­лось. Дей­стви­тель­но, в ука­за­те­ле дво­рян­ских фами­лий Самар­ской губер­нии Воло­хов встре­ча­ет­ся лишь один раз, сре­ди куп­цов не встре­ча­ет­ся вовсе, а в «Адрес-кален­да­ре» на рубе­же XIX – XX вв. мель­ка­ет один мел­кий чинов­ник с той же фами­ли­ей, но с совер­шен­но непод­хо­дя­щи­ми ини­ци­а­ла­ми.

О пользе классической литературы

По воз­вра­ще­нии в Сама­ру я пере­про­ве­рил эти све­де­ния и был готов пред­по­ла­гать самые раз­ные вари­ан­ты отсут­ствия сле­дов Мар­ка Воло­хо­ва и его семьи в Сама­ре. Адрес, ука­зан­ный Воло­хо­вым, мол­чал.

Как ни стран­но, ключ к тайне отыс­кал­ся в Москве. Один из мно­го­чис­лен­ных дру­зей Ричар­да Дэви­са, помо­гав­ших ему в поис­ках, рос­сий­ский исто­рик Вла­ди­мир Генис, при под­го­тов­ке пуб­ли­ка­ции днев­ни­ка быв­ше­го чле­на бое­вой груп­пы РСДРП, мате­ма­ти­ка Вла­ди­ми­ра Алек­сан­дро­ви­ча Кости­цы­на, жив­ше­го с 1928 года во Фран­ции, наткнул­ся на такую запись:

«24 фев­ра­ля 1957 г. Пере­чи­ты­ваю «Обрыв» Гон­ча­ро­ва. Стран­ная фигу­ра – Марк Воло­хов: про­хвост явный, и мне непо­нят­но, поче­му в кру­гах левой моло­де­жи он поль­зо­вал­ся боль­шой сим­па­ти­ей. Я вспо­ми­наю мое­го уче­ни­ка-экс­тер­на, кото­рый видел в Воло­хо­ве иде­аль­ный тип рево­лю­ци­о­не­ра. А Гера­си­мов, брат поэта Гера­си­мо­ва, боль­ше­ви­ка, и сам боль­ше­вик, жил до той вой­ны по фаль­шив­ке и поста­вил фами­лию «Марк Воло­хов», не заме­тив помет­ки «пра­пор­щик запа­са». В авгу­сте 1914 он всту­пил волон­те­ром во фран­цуз­скую армию и был при­нят, к сво­е­му боль­шо­му испу­гу, в каче­стве sous-lieutenant Marс Volokhov. Окон­чил вой­ну в чине пол­ков­ни­ка. На него были доно­сы, но рус­ский воен­ный атта­ше Озно­би­шин заявил фран­цу­зам, что для него сло­во рус­ско­го офи­це­ра свя­то. Что с ним ста­лось даль­ше, не знаю. Видел я и дру­гих поклон­ни­ков Мар­ка Воло­хо­ва».

Вот поче­му имя Марк Воло­хов каза­лось мне смут­но зна­ко­мым! Тень Гон­ча­ро­ва сме­ет­ся над иссле­до­ва­те­лем, пло­хо пом­ня­щим про­из­ве­де­ния рус­ской клас­си­че­ской лите­ра­ту­ры, кото­рые у рево­лю­ци­о­не­ров нача­ла ХХ в. были чрез­вы­чай­но попу­ляр­ны­ми.

Ока­за­лось, что связь псев­до-Воло­хо­ва и Сама­ры с этим откры­ти­ем не пре­рва­лась, а, наобо­рот, уси­ли­лась. Ведь упо­мя­ну­тый в днев­ни­ке «поэт Гера­си­мов» – это Миха­ил Про­ко­фье­вич Гера­си­мов, уро­же­нец Самар­ской губер­нии, вид­ный про­ле­тар­ский поэт, участ­ник рево­лю­ции 1917 года и Граж­дан­ской вой­ны.

И когда Миха­ил Пере­пел­кин вынес ста­рую бумаж­ную пап­ку (доволь­но тон­кую) с доку­мен­та­ми, остав­ши­ми­ся в Сама­ре после отъ­ез­да Гера­си­мо­ва и сохра­нен­ны­ми его сест­рой (Еле­ной Колес­ни­ко­вой!), и, раз­вя­зав тесем­ки, вынул ста­рые, пожел­тев­шие бума­ги, серд­це заби­лось силь­нее. Сре­ди бумаг обна­ру­жи­лось то самое пись­мо! Петр Гера­си­мов, брат Миха­и­ла, про­сил роди­те­лей писать ему на «Адр. France, Paris, Av. des Gobelins 63, Bibliotheque russe pour Volokhoff». Кости­цын ниче­го не напу­тал: Петр Про­ко­фье­вич Гера­си­мов, «брат поэта Гера­си­мо­ва, боль­ше­ви­ка, и сам боль­ше­вик», дей­стви­тель­но поль­зо­вал­ся псев­до­ни­мом «Воло­хов», кото­рый с опре­де­лен­но­го момен­та стал его един­ствен­ной и за дол­гие годы жиз­ни под­лин­ной фами­ли­ей.

Сей­час мож­но стро­ить раз­ные пред­по­ло­же­ния, каким обра­зом к Пет­ру Гера­си­мо­ву попал пас­порт с такой фами­ли­ей. Сам он попро­сил туда впи­сать Ф.И.О. или же това­ри­щи по пар­тии снаб­ди­ли его уже гото­вы­ми доку­мен­та­ми, а выби­рать ему было про­сто не из чего – оста­ет­ся неиз­вест­ным. Факт, что моло­дой чело­век ока­зал­ся в 1906 году в Пари­же с под­лож­ны­ми доку­мен­та­ми, но про­дол­жал писать семье и не терял из виду самар­ские дела.

Может быть, в кон­це кон­цов Петр Гера­си­мов смог бы вер­нуть­ся на роди­ну, осесть в Сама­ре или дру­гом волж­ском горо­де, стать рабо­чим, ремес­лен­ни­ком или тор­гов­цем. Во фран­цуз­ской воен­но-учет­ной кар­точ­ке ска­за­но о про­фес­сии до моби­ли­за­ции – «ком­мер­сант». Гля­дя на фото­гра­фию Пет­ра Гера­си­мо­ва, веришь, что ему доста­ло сме­кал­ки и наг­ло­сти (один побег из самар­ской тюрь­мы чего сто­ит!) про­во­ра­чи­вать какие-нибудь рис­ко­ван­ные сдел­ки. Но махо­вик исто­рии повер­нул­ся, и в 1914 году судь­ба Пет­ра Про­ко­фье­ви­ча Герасимова/​Марка Юлье­ви­ча Воло­хо­ва непо­пра­ви­мо изме­ни­лась.

Офицер ордена Почетного легиона

Раз­ра­зив­ша­я­ся в авгу­сте 1914-го вой­на сорва­ла мил­ли­о­ны людей с наси­жен­ных мест, что­бы, обря­жен­ные в воен­ную фор­му, они полег­ли на полях сра­же­ний по всей Евро­пе. Во Фран­ции необы­чай­ный при­лив пат­ри­о­тиз­ма заста­вил всту­пать в армию не толь­ко фран­цуз­ских граж­дан, но и жив­ших в рес­пуб­ли­ке мно­го­чис­лен­ных легаль­ных, полу- и неле­галь­ных эми­гран­тов из Рос­сии, бла­го это поз­во­лил закон, под­го­тов­лен­ный воен­ным мини­стром и под­пи­сан­ный пре­зи­ден­том Фран­ции Пуан­ка­ре. Вме­сте с осталь­ны­ми ино­стран­ца­ми не менее 9 000 доб­ро­воль­цев – уро­жен­цев Рос­сии – при­шли запи­сы­вать­ся на при­зыв­ные пунк­ты. В Пари­же это был Дом инва­ли­дов. Туда ли при­шел Марк Воло­хов, мы не зна­ем, но из цик­ла рас­ска­зов «Цве­ты на войне» Миха­и­ла Гера­си­мо­ва извест­но, что про­ле­тар­ский писа­тель и поэт, сам ока­зав­ший­ся в эми­гра­ции в 1907 году, запи­сал­ся доб­ро­воль­цем имен­но там.

Вой­на раз­де­ли­ла бра­тьев, до того, кажет­ся, жив­ших отно­си­тель­но друж­но в Пари­же. Марк Волохов/​Петр Гера­си­мов имел на руках доку­мен­ты, в кото­рых было ука­за­но, что он – офи­цер запа­са рос­сий­ской армии. Воз­вра­ще­ние на роди­ну, конеч­но, не сули­ло ниче­го хоро­ше­го бег­ло­му бое­ви­ку РСДРП. При­шлось обра­тить­ся к Озно­би­ши­ну, сотруд­ни­ку рус­ско­го воен­но­го атта­ше в Пари­же. Озно­би­шин, про кото­ро­го посол Изволь­ский гово­рил, что тот «хоро­шо испол­ня­ет цыган­ские роман­сы», посо­чув­ство­вал моло­до­му офи­це­ру и напи­сал бума­гу, в кото­рой удо­сто­ве­рял, что Воло­хов имен­но тот, за кого себя выда­ет, – по доб­ро­те ли душев­ной, за взят­ку или Воло­хов лов­ко обма­нул Озно­би­ши­на, так и оста­лось неяс­ным.

Карье­ра Мар­ка Воло­хо­ва хоро­шо про­сле­жи­ва­ет­ся по при­ка­зам и актам, опуб­ли­ко­ван­ным в пери­о­ди­че­ском сбор­ни­ке уза­ко­не­ний Фран­цуз­ской рес­пуб­ли­ки Journal officieldela République française. Loisetdécrets.

Воло­хов, полу­чив­ший зва­ние sous-lieutenant, «лей­те­нан­та на вре­мя вой­ны», не успел попасть в два пер­вых мар­ше­вых пол­ка фран­цуз­ско­го Ино­стран­но­го леги­о­на, в кото­рых ока­за­лось боль­шин­ство волон­те­ров-ино­стран­цев. В декаб­ре 1914 года он был зачис­лен в 3‑й мар­ше­вый полк Ино­стран­но­го леги­о­на, но про­был там все­го шесть меся­цев, попав в июле 1915 года в 1‑й афри­кан­ский мар­ше­вый полк.

С этим пол­ком Воло­хов вое­вал про­тив турок в Гал­ли­по­ли, а так­же на Сало­ник­ском фрон­те про­тив бол­гар. 24 нояб­ря 1915-го он впер­вые был отме­чен в при­ка­зе как офи­цер, подав­ший при­мер «энер­гии, храб­ро­сти и отва­ги». В авгу­сте 1916 года Воло­хов полу­чил зва­ние лей­те­нан­та, а в фев­ра­ле 1918-го был пере­ве­ден в основ­ные силы Ино­стран­но­го леги­о­на на Запад­ном фрон­те.

В при­ка­зе по армии от 20 июля 1918 года гово­ри­лось, что Воло­хов – «пре­крас­ный офи­цер, про­де­мон­стри­ро­вав­ший выда­ю­щу­ю­ся удаль» во вре­мя боя, в кото­ром он спас двух лет­чи­ков, чей само­лет упал в опас­ной бли­зо­сти от око­пов про­тив­ни­ка непо­да­ле­ку от город­ка Домьер. Воло­хов, «невзи­рая на огонь немец­ких пуле­ме­тов с рас­сто­я­ния в 100 мет­ров», вышел на ничей­ную зем­лю меж­ду око­па­ми и даже «ранен­ный про­дол­жал испол­нять при­ка­зы. Офи­цер очень энер­гич­ный, насто­я­щий коман­дир». За этот подвиг лей­те­нант Воло­хов стал кава­ле­ром орде­на Почет­но­го леги­о­на (это пер­вая сте­пень орде­на).

Заслу­ги Мар­ка Воло­хо­ва, в кото­ром уже никто не мог запо­до­зрить Пет­ра Гера­си­мо­ва, после Вели­кой вой­ны были отме­че­ны Воен­ным кре­стом ино­стран­ных теат­ров воен­ных дей­ствий с паль­мо­вой вет­вью, а в 1925 году наш герой стал уже офи­це­ром орде­на Почет­но­го леги­о­на (вто­рая сте­пень). В при­ка­зе о награж­де­нии отме­ча­лись 11 лет служ­бы, девять воен­ных кам­па­ний, одно ране­ние, четы­ре упо­ми­на­ния в при­ка­зах по армии. В нача­ле 1920‑х пра­ви­тель­ство удо­вле­тво­ри­ло хода­тай­ство бра­во­го офи­це­ра о даро­ва­нии ему фран­цуз­ско­го граж­дан­ства.

По-види­мо­му, Воло­хов свык­ся с армей­ской служ­бой и даже полю­бил ее. Даль­ней­шая его судь­ба под­твер­жда­ет это пред­по­ло­же­ние. После Пер­вой миро­вой вой­ны быв­ший рус­ский боль­ше­вик, подоб­но Зино­вию Пеш­ко­ву, бра­ту Яко­ва Сверд­ло­ва, не поки­нул ряды фран­цуз­ской армии и про­дол­жал служ­бу лет­чи­ком в Марок­ко, полу­чив чин капи­та­на и прой­дя соот­вет­ству­ю­щую пере­под­го­тов­ку. На долю Воло­хо­ва выпа­ло уча­стие в так назы­ва­е­мой Риф­ской войне про­тив севе­ро­аф­ри­кан­ских повстан­цев под пред­во­ди­тель­ством Абд аль-Кри­ма. Один из выле­тов Воло­хо­ва закон­чил­ся ране­ни­ем, а его удач­ные дей­ствия про­тив повстан­цев были отме­че­ны рядом фран­цуз­ских изда­ний.

Тайные страницы биографии

Послед­ние све­де­ния о Воло­хо­ве в доступ­ных офи­ци­аль­ных доку­мен­тах при­хо­дят­ся на нача­ло 1930‑х, когда он выхо­дит в отстав­ку, и на 1940 год, когда его фами­лия встре­ча­ет­ся в спис­ке ране­ных и забо­лев­ших плен­ных офи­це­ров, отправ­лен­ных из Гер­ма­нии домой во Фран­цию. Есть глу­хие све­де­ния о его уча­стии в Сопро­тив­ле­нии в 1943‑м и каких-то нака­за­ни­ях со сто­ро­ны нем­цев, но даль­ней­шая жизнь самар­ско­го уро­жен­ца, актив­но­го бое­ви­ка РСДРП и храб­ро­го фран­цуз­ско­го офи­це­ра, покры­та мра­ком. Вой­ну и окку­па­цию сво­ей новой роди­ны в 1940 – 1945 гг. Воло­хов все же сумел пере­жить и скон­чал­ся, судя по све­де­ни­ям его доче­ри, глу­бо­ким стар­цем в 1979 г.

Во всей этой исто­рии интри­гу­ет не то, как не полу­чив­ший нор­маль­но­го обра­зо­ва­ния сын желез­но­до­рож­но­го рабо­че­го из-под Бузу­лу­ка сумел встро­ить­ся во фран­цуз­ское обще­ство и стать сво­им в Ино­стран­ном леги­оне, а то, как быст­ро два бра­та «забы­ли» друг дру­га. Для Пет­ра-Мар­ка не суще­ству­ет бра­та Миха­и­ла (вспом­ни­те анке­ту!), и для Миха­и­ла боль­ше нет бра­та (в авто­био­гра­фии 1920‑х поэт упо­ми­на­ет его один раз и то при­ме­ни­тель­но к собы­ти­ям до эми­гра­ции).

Так­же непо­нят­но, кто же сооб­щил семье о «гибе­ли» Пет­ра в 1915 году. То ли это было обо­юд­ное реше­ние бра­тьев, то ли сло­жи­лось само собой после отъ­ез­да Миха­и­ла из Фран­ции в 1915‑м. Мему­а­ры их сест­ры не про­яс­ня­ют это­го, ско­рее запу­ты­вая твер­дой убеж­ден­но­стью, что брат Петр «погиб смер­тью храб­рых».

По-види­мо­му, для обе­их сто­рон чис­лить сре­ди сво­их род­ствен­ни­ков фран­цуз­ско­го офи­це­ра, боров­ше­го­ся за инте­ре­сы импе­ри­а­ли­стов, или руко­во­ди­те­ля самар­ско­го рев­ко­ма и про­ле­тар­ско­го поэта было невоз­мож­но. Связь меж­ду стра­на­ми надол­го пре­рва­лась, а смерть Миха­и­ла в 1937 или в 1939 году обо­зна­чи­ла конец вос­по­ми­на­ни­ям об эми­гра­ции во Фран­ции, доб­ро­воль­цах Ино­стран­но­го леги­о­на и око­пах Запад­но­го фрон­та.

Дума­ет­ся, что пла­ни­ру­е­мая встре­ча с доче­рью Мар­ка Воло­хо­ва про­льет свет на неко­то­рые дета­ли его после­во­ен­ной жиз­ни. Воз­вра­ще­ние дав­но и проч­но забы­то­го име­ни самар­ца Пет­ра Про­ко­фье­ви­ча Гера­си­мо­ва, став­ше­го в силу обсто­я­тельств фран­цу­зом Мар­ком Воло­хо­вым, – одно из самых уди­ви­тель­ных и заме­ча­тель­ных откры­тий послед­них лет.

Постскриптум Михаила Перепелкина

Уже завер­шая рабо­ту над нашим – Яро­сла­ва Голу­би­но­ва и моим – «лите­ра­тур­ным детек­ти­вом» о бра­тьях Гера­си­мо­вых, я полу­чил в пода­рок от моск­вич­ки М. М. Ура­зо­вой несколь­ко книг, выпу­щен­ных по ини­ци­а­ти­ве мос­ков­ско­го исто­ри­ко-лите­ра­тур­но­го обще­ства «Воз­вра­ще­ние».

В одной из них, напи­сан­ной Л. Голов­ко­вой, про­чи­тал: «13 июля 1937 года рас­стре­ля­ли Симо­на Вита­ли­на, а 16 июля – еще семь поэтов; обви­не­ние – «терр­ор­га­ни­за­ция, выска­зы­ва­ния наме­ре­ния убить Ста­ли­на». Это были поэты: Иван Васи­льев, Миха­ил Гера­си­мов, Миха­ил Кар­пов, Иван Мака­ров, Павел Васи­льев, Тимо­фей Меще­ря­ков, Вла­ди­мир Кирил­лов».

Там же гово­рит­ся о том, что все семе­ро были кре­ми­ро­ва­ны в Дон­ском мона­сты­ре. Точ­ная дата, точ­ное место и те, кто были рядом.

«Не спра­ши­вай, по ком зво­нит коло­кол: он зво­нит по тебе».