Куда подевались черти?

Потом ока­за­лось как у Иль­фа и Пет­ро­ва: «вот люди дума­ли, что сча­стье будет, когда изоб­ре­тут радио. И вот радио есть, а сча­стья так и нет». Слиш­ком мно­го мрач­но­го, узко­ло­бо­го, при­ми­тив­но-реп­ти­ло­ид­но­го, под­ло­го, жесто­ко­го, пошло­го, тош­нот­но­го: горо­да-пром­зо­ны, дегу­ма­ни­за­ция, деин­ди­ви­ду­а­ли­за­ция, про­ти­во­по­став­ле­ние разу­ма и жиз­ни, раз­ру­ше­ние при­род­ной сре­ды…

Все это побуж­да­ло, и не толь­ко меня, к рестав­ра­ции мифа о бла­жен­ном состо­я­нии чело­ве­ка, жив­ше­го в гар­мо­нии с при­ро­дой, мифа о золо­том веке. Доста­точ­но быст­ро, при пер­вых же прак­ти­че­ских шагах к этой рестав­ра­ции, ста­но­ви­лась оче­вид­ной ее бес­пер­спек­тив­ность, отче­го взор все чаще обра­щал­ся к поис­ку выхо­да за пре­де­лы это­го повре­жден­но­го гре­хом мира, какой бы духов­ной тра­ди­ци­ей путь к нему не был осве­щен. Огром­ное коли­че­ство людей, обра­тив­ших­ся в хри­сти­ан­ство в 90‑е и «нуле­вые», обре­ли уве­рен­ность в том, что со вре­ме­нем каче­ство чело­ве­ка ухуд­ша­ет­ся и он все даль­ше и даль­ше уда­ля­ет­ся от сво­ей пер­во­быт­ной, «создан­ной по обра­зу и подо­бию» при­ро­ды.

Тогда мне каза­лось есте­ствен­ным искать себя в уеди­не­нии. Посте­пен­но уда­ля­ясь все даль­ше на Север, я испы­ты­вал сча­стье и вос­торг, при­бли­жа­ясь к запо­ляр­но­му краю све­та, где пер­во­здан­ная при­ро­да напо­ми­на­ла мне о моей истин­ной сущ­но­сти и о вели­ком пред­на­зна­че­нии чело­ве­ка. Доста­точ­но быст­ро я обна­ру­жил, что это сча­стье раз­де­ля­ют со мной мно­гие. Решив­шие на вре­мя отка­зать­ся от ком­фор­та город­ских квар­тир, что­бы вос­ста­но­вить нару­шен­ную соци­аль­ным моро­ком аутен­тич­ность, они бре­ли, отбра­сы­вая длин­ные тени в лучах низ­ко­го поляр­но­го солн­ца, к пости­же­нию смыс­ла соб­ствен­но­го при­хо­да в этот мир. Бес­край­нее про­стран­ство север­ных морей, Лово­зер­ских тундр, Хибин, каза­лось, дышит чисто­той и древ­ней муд­ро­стью. Осо­знан­ное при­сут­ствие в нем сопро­вож­да­лось ощу­ще­ни­ем уте­ше­ния, осво­бож­де­ния от гру­за соб­ствен­ных оши­бок и само­об­ма­на.

Как буд­то бы было понят­но стрем­ле­ние пра­во­слав­ных подвиж­ни­ков, кото­рые в про­шлом в поис­ках уеди­нен­ных мест для совер­ше­ния молит­вен­но­го подви­га уда­ля­лись на север, в суб­арк­ти­че­скую, а ино­гда и арк­ти­че­скую зону (Три­фон Печенг­ский, Фео­до­рит Коль­ский, Вар­ла­ам Керет­ский).

Одна­ко пись­мен­ные памят­ни­ки сви­де­тель­ству­ют: содер­жа­ние пере­жи­ва­ний, кото­ры­ми было окра­ше­но их при­бли­же­ние к краю ойку­ме­ны, было дале­ко не без­мя­теж­ным. Пер­вые два года пре­бы­ва­ния в отшель­ни­че­стве они не мог­ли обре­сти покой, так как под­вер­га­лись так назы­ва­е­мым «пустын­ным стра­хо­ва­ни­ям».

«В жити­ях соло­вец­ких подвиж­ни­ков более подроб­но опи­сы­ва­ют­ся виды и обра­зы дей­ствий сил бесов­ских в этих «пустын­ных стра­хо­ва­ни­ях». Они явля­ют­ся подвиж­ни­ку пер­вые год-два в виде раз­бой­ни­ков, чер­ных диа­во­лов, вои­нов в доспе­хах, жен­щин в пре­крас­ных оде­я­ни­ях или в жут­ком обра­зе иных слуг кня­зя тьмы. Сна­ча­ла угро­жа­ют и пуга­ют подвиж­ни­ка, тре­буя поки­нуть им при­над­ле­жа­щие зем­ли. В даль­ней­шем воз­мож­ны и тяж­кие побои, и муче­ния даже до полу­смер­ти. При таких послед­стви­ях неиз­мен­но явля­ют­ся помощ­ни­ки Гос­по­да в виде бла­го­леп­ных стар­цев, либо свя­то­зар­ных юно­шей, кото­рые исце­ля­ли и обод­ря­ли потер­пев­ше­го» (Игу­мен Мит­ро­фан (Баг­да­нин), 2009).

Там, где в преж­ние вре­ме­на хри­сти­ан­ские подвиж­ни­ки под­вер­га­лись напа­де­нию диа­во­лов, совре­мен­ные путе­ше­ствен­ни­ки, ищу­щие уеди­не­ния, испы­ты­ва­ют уми­ро­тво­ре­ние. Не стал­ки­ва­ют­ся с «пустын­ны­ми стра­хо­ва­ни­я­ми» и совре­мен­ные мона­хи в самых отда­лен­ных ски­тах Соло­вец­ко­го архи­пе­ла­га. На огра­ни­чен­ном для посе­ще­ния миря­на­ми ост­ро­ве Анзер есть Тро­иц­кий скит, в кото­ром в тече­ние несколь­ких лет на зиму оста­ва­лись один монах (ски­то­на­чаль­ник отец Гри­го­рий) и один послуш­ник.

Зимой они жили и моли­лись, будучи пол­но­стью изо­ли­ро­ван­ны­ми от мате­ри­ка и ста­ра­ясь мини­ми­зи­ро­вать кон­так­ты друг с дру­гом. По их сло­вам, на ост­ро­ве были «тишь и бла­го­дать». На мой вопрос, поче­му совре­мен­ные мона­хи не стал­ки­ва­ют­ся с «пустын­ны­ми стра­хо­ва­ни­я­ми», они отве­ча­ли: «Рань­ше молит­ва подвиж­ни­ков обла­да­ла боль­шей силой и поэто­му осо­бен­но раз­дра­жа­ла бесов. Бесы пыта­лись изгнать отшель­ни­ка, счи­тая место, в кото­ром он молил­ся, сво­им. Совре­мен­ные мона­хи духов­но немощ­ны по срав­не­нию с пред­ка­ми. Их молит­ва не раз­дра­жа­ет бесов». Раз­го­ва­ри­вая с дру­ги­ми мона­ха­ми, я понял, что это доста­точ­но рас­про­стра­нен­ная точ­ка зре­ния.

Кажет­ся, что бесов раз­дра­жа­ет при­сут­ствие осо­бо чистой хри­сти­ан­ской души. Одна­ко с ана­ло­гом «пустын­ных стра­хо­ва­ний» в про­шлом стал­ки­ва­лись дале­кие от хри­сти­ан­ства про­стые корен­ные жите­ли Арк­ти­ки, ока­зав­шись один на один с ее при­род­ной сре­дой. Чукот­ские оле­не­во­ды рань­ше избе­га­ли ноче­вать в тундре и ста­ра­лись во что бы то ни ста­ло пре­одо­леть рас­сто­я­ние от стой­би­ща до стой­би­ща за один пере­ход. Они опа­са­лись не хищ­ни­ков, не непо­го­ды, а напа­де­ния зло­на­ме­рен­ных духов – келет.

«Вооб­ще пер­во­быт­ные люди в тем­но­те боль­ше боят­ся напа­де­ния духов, чем зве­рей. И яркий костер, сто­ро­же­вая соба­ка, преж­де все­го, защи­ща­ют от духов. На север­ной тундре диких зве­рей мало, порой попа­да­ет­ся волк, но он сам избе­га­ет людей. А люди меж­ду тем боят­ся тем­но­ты и оди­но­ко­го ноч­ле­га не мень­ше, чем на юге» (Бого­раз, 1923).

Фено­мен «пустын­но­го стра­хо­ва­ния» может быть объ­яс­нен с пози­ций глу­бин­ной пси­хо­ло­гии сле­ду­ю­щим обра­зом. Чело­век той эпо­хи накреп­ко был свя­зан с опре­де­лен­ной соци­аль­ной ролью, кото­рая ему вме­ня­лась по фак­ту рож­де­ния. Цен­ность чело­ве­ка в тра­ди­ци­он­ном обще­стве опре­де­ля­ет­ся тем, насколь­ко он соот­вет­ству­ет запе­чат­лен­ным в тра­ди­ци­ях образ­цам соци­аль­ных ролей.

Личи­на (Пер­со­на), кото­рую наде­ва­ет на себя чело­век для того, что­бы как мини­мум не разо­ча­ро­вы­вать окру­жа­ю­щих, пред­пи­сы­ва­ла в тра­ди­ци­он­ном обще­стве жест­кое подав­ле­ние любых качеств, не соот­вет­ству­ю­щих этим образ­цам. Пси­хи­че­ские энер­гии, свя­зан­ные с невы­год­ны­ми, с точ­ки зре­ния Пер­со­ны, каче­ства­ми, вытес­ня­лись в бес­со­зна­тель­ное, озло­ка­честв­ля­лись и пре­вра­ща­лись в Тень. Лич­ность чело­ве­ка в тра­ди­ци­он­ном обще­стве была силь­но поля­ри­зо­ван­ной. С обра­зо­ван­ной в бес­со­зна­тель­ном Тенью чело­век, отож­де­ствив­ший себя с Пер­со­ной, нахо­дит­ся в кон­фрон­та­ции. Неред­ко тене­вые ком­плек­сы нахо­ди­ли себе «пло­хих дру­зей» в мире незри­мо­го.

Неко­то­рые из них вполне мог­ли про­из­во­дить эффек­ты типа пол­тер­гей­ста. По край­ней мере, мой това­рищ, ныне пре­зи­дент Рос­сий­ско­го обще­ства ана­ли­ти­че­ской пси­хо­ло­гии В. Тро­фи­мов, несколь­ко раз по дол­гу служ­бы столк­нув­ший­ся в семьях сво­их паци­ен­тов с пол­тер­гей­стом, утвер­жда­ет, что этот фено­мен воз­ни­ка­ет там, где име­ет место скры­тое накоп­ле­ние враж­деб­но­сти, кото­рая никак не может быть ни акту­а­ли­зи­ро­ва­на, ни пре­одо­ле­на.

В тра­ди­ци­он­ной кар­тине мира гео­гра­фия харак­те­ри­зу­ет­ся не чисто гео­гра­фи­че­ски­ми коор­ди­на­та­ми – она насы­ще­на эмо­ци­о­наль­ным и рели­ги­оз­ным смыс­лом, и гео­гра­фи­че­ское про­стран­ство вме­сте с тем пред­став­ля­ет собой и рели­ги­оз­но-мифо­ло­ги­че­ское про­стран­ство. «Сакраль­ная гео­гра­фия Рус­ско­го Севе­ра вопло­ща­лась в гео­мет­ри­че­ском обра­зе впи­сан­ных друг в дру­га миро­вых кру­гов, рас­хо­дя­щих­ся из одно­го цен­тра. В центр ее поме­ща­ют себя созда­те­ли кос­мо­ло­ги­че­ской схе­мы – пра­во­слав­ные кре­стьяне Рус­ско­го Севе­ра. На пери­фе­рии оби­та­е­мо­го мира живут ино­род­цы и языч­ни­ки – нехри­сти, не име­ю­щие истин­ной веры. Еще даль­ше, на самом краю ойку­ме­ны, оби­та­ют суще­ства, наде­лен­ные при­зна­ка­ми нече­ло­ве­че­ской при­ро­ды (кар­ли­ки, одно­но­гие, одно­гла­зые, песье­го­ло­вые и т. п.)» (Н. Тере­би­хин).

При­сут­ствуя вме­сте со сво­и­ми сопле­мен­ни­ка­ми в свя­щен­ном цен­тре кос­мо­ло­ги­че­ской схе­мы, чело­век той эпо­хи удер­жи­ва­ет усво­ен­ную с дет­ства кон­струк­цию сво­ей лич­но­сти и одер­жи­ва­ет верх над Тенью, скры­вая ее в сво­ем бес­со­зна­тель­ном и от себя, и от при­дир­чи­вых взгля­дов окру­жа­ю­щих его людей.

По мере уда­ле­ния от цен­тра кон­троль Пер­со­ны осла­бе­ва­ет. Ока­зав­шись на краю зем­ли, в обла­сти лими­наль­но­сти, пустын­ник начи­на­ет под­вер­гать­ся ата­кам со сто­ро­ны соб­ствен­ной Тени. Нор­маль­ное функ­ци­о­ни­ро­ва­ние Само­сти (цен­тра лич­но­сти, свя­зан­но­го с архе­ти­пом Целост­но­сти) невоз­мож­но без асси­ми­ля­ции это­го ком­плек­са. Когда же дав­ле­ние бес­со­зна­тель­ных про­цес­сов ста­но­вит­ся избы­точ­ным, на помощь при­хо­дит архе­тип муд­ро­го стар­ца, кото­рый помо­га­ет удер­жать в един­стве раз­ры­ва­е­мую про­ти­во­ре­чи­я­ми пси­хи­ку.

Через два года молит­вен­но­го усер­дия в пýсты­ни подвиж­ник дости­гал состо­я­ния без­мя­теж­но­сти, что может объ­яс­нять­ся тем, что про­цесс инте­гра­ции Тени успеш­но завер­шен и их интер­фе­рен­ция боль­ше не пре­пят­ству­ет свя­зи с Само­стью. Кон­такт с Само­стью сопро­вож­да­ет­ся пере­жи­ва­ни­ем боже­ствен­но­го при­сут­ствия.

То есть перед тем как «вос­крес­нуть», необ­хо­ди­мо «спу­стить­ся в Ад». Тако­ва логи­ка пути к обре­те­нию целост­но­сти. Эта логи­ка сра­ба­ты­ва­ет и в шаман­ских прак­ти­ках корен­ных наро­дов Севе­ра. В. Бого­раз отме­ча­ет: «Шаман, отправ­ля­ясь в сверхъ­есте­ствен­ный мир, спер­ва непре­мен­но погру­жа­ет­ся под зем­лю (с буб­ном или без буб­на)».

Оди­но­че­ство в без­люд­ной тундре мог­ло выве­сти из рав­но­ве­сия лич­ность чукот­ско­го оле­не­во­да. Пер­со­на, сфор­ми­ро­ван­ная родо­пле­мен­ным соци­у­мом, утра­чи­ва­ла кон­троль над Тенью, и та «всплы­ва­ла» в созна­нии как зло­на­ме­рен­ная внеш­няя сила, стре­мя­ща­я­ся захва­тить и под­чи­нить себе чело­ве­ка.

Злоб­ные духи келет, по утвер­жде­нию чук­чей, вели себя по отно­ше­нию к душе чело­ве­ка как охот­ник по отно­ше­нию к добы­че. Для того что­бы спра­вить­ся с келет, нуж­но обла­дать силой шама­на. Тип лич­но­сти шама­на – древ­няя, веро­ят­но, самая пер­вая и, может быть, не самая удач­ная фор­ма мани­фе­ста­ции Само­сти. Обре­те­ние шаман­ско­го дара неиз­беж­но про­ис­хо­дит после путе­ше­ствия в ниж­ний мир, где шаман не про­сто под­вер­га­ет­ся испы­та­ни­ям, а уни­что­жа­ет­ся (рас­чле­ня­ет­ся на части, варит­ся в кот­ле). После воз­вра­ще­ния из ниж­не­го мира и вос­кре­ше­ния он обре­та­ет силу, кото­рая поз­во­ля­ет ему под­чи­нять духов.

Любо­пыт­но, что в наши дни отно­ше­ния корен­но­го насе­ле­ния Арк­ти­ки с тунд­рой скла­ды­ва­ют­ся гораз­до более удач­ным обра­зом. Опро­шен­ные мной чукот­ские оле­не­во­ды утвер­жда­ют, что испы­ты­ва­ют насла­жде­ние от оди­ноч­но­го пре­бы­ва­ния в тундре, и счи­та­ют это есте­ствен­ным. Одна­ко рань­ше тако­го не было.

Со вре­ме­нем пере­жи­ва­ние арк­тич­но­сти меня­ет­ся и у рус­ских и евро­пей­цев. Если в XIX веке арк­тич­ность все­ля­ла тос­ку и ужас в серд­ца муже­ствен­ных иссле­до­ва­те­лей, то в ХХ веке миро­ощу­ще­ние чело­ве­ка в Арк­ти­ке меня­ет­ся. В его пере­жи­ва­ни­ях начи­на­ют пре­об­ла­дать уте­ше­ние, радость, бла­го­го­ве­ние, ощу­ще­ние пер­во­здан­но­сти и чисто­ты. При этом неиз­мен­ным в раз­ные вре­ме­на оста­ет­ся ощу­ще­ние пре­дель­но­сти, стран­но­сти (неопи­су­е­мо­сти), веч­но­сти (без­вре­ме­нья).

К при­ме­ру, в 1820 году Фер­ди­нанд Вран­гель опи­сал в днев­ни­ке впе­чат­ле­ния от мыса Шелаг­ско­го: «Мрач­ные чер­ные уте­сы, века­ми нагро­мож­ден­ные, нико­гда не рас­та­и­ва­ю­щие ледя­ные горы, необо­зри­мое, веч­ным льдом ско­ван­ное море, все осве­щен­ное сла­бы­ми, сколь­зя­щи­ми луча­ми едва под­ни­мав­ше­го­ся над гори­зон­том поляр­но­го солн­ца, совер­шен­ное отсут­ствие все­го живу­ще­го и ничем не пре­ры­ва­е­мая могиль­ная тиши­на – пред­став­ля­ли нам кар­ти­ну как буд­то мерт­вой при­ро­ды, кото­рой опи­сать невоз­мож­но. Каза­лось, мы достиг­ли пре­де­лов живо­го тво­ре­ния».

В 1914 году Вале­ри­ан Аль­ба­нов, ока­зав­ший­ся в Арк­ти­ке в гораз­до более отча­ян­ном, чем Вран­гель, поло­же­нии, пишет: «Эта зем­ля какая-то ска­зоч­ная, фан­та­сти­че­ская, почти такая же дале­кая от дей­стви­тель­но­сти как кар­ти­на. Ее стран­ный, нена­ту­раль­ный лун­ный цвет, пра­виль­ная как по лека­лу очер­чен­ная фор­ма, совер­шен­но не дают поня­тия о рас­сто­я­нии, какое отде­ля­ет нас от зем­ли».

Эпи­тет «лун­ный» Аль­ба­нов неод­но­крат­но при­ме­ня­ет для опи­са­ния арк­ти­че­ско­го ланд­шаф­та в июне меся­це: «Мерт­вая, какая-то тор­же­ствен­ная тиши­на цари­ла вокруг нас. Пол­ней­ший штиль и теп­ло. Ни одна пти­ца не про­ле­те­ла над нами и ни одно­го сле­да мы не виде­ли на нашем пути. Поло­жи­тель­но «лун­ный ост­ров».

При­ме­ча­тель­но, что арк­ти­че­ская тиши­на в днев­ни­ках Вран­ге­ля харак­те­ри­зу­ет­ся как «могиль­ная», в днев­ни­ках Аль­ба­но­ва – как «мерт­вая и какая-то тор­же­ствен­ная», а в днев­ни­ках участ­ни­ков экс­пе­ди­ции «Арк­ти­ка – тер­ри­то­рия откры­тий», осу­ществ­ляв­шей­ся в 2013 году в весь­ма экс­тре­маль­ных усло­ви­ях на дере­вян­ных парус­ных суде­ныш­ках типа «помор­ский коч», для опи­са­ния тиши­ны в рай­оне того же мыса Шелаг­ско­го исполь­зу­ют­ся эпи­те­ты «кос­ми­че­ская», «над­мир­ная», «ангель­ская».

Совре­мен­ный писа­тель и фило­соф Экхарт Тол­ле пишет: «Когда ты теря­ешь сопри­кос­но­ве­ние с внут­рен­ней тиши­ной, ты теря­ешь сопри­кос­но­ве­ние с собой. Когда ты теря­ешь сопри­кос­но­ве­ние с собой, ты теря­ешь себя в этом мире. Твое самое сокро­вен­ное чув­ство себя, чув­ство – кто ты такой, неот­де­ли­мо от тиши­ны. Это то самое Я Есть, кото­рое гораз­до глуб­же име­ни и фор­мы».

Если он прав, то отно­ше­ние к тишине (как и неопре­де­лен­но­сти, пусто­те) может отра­жать отно­ше­ние чело­ве­ка к Само­сти.

Изме­не­ния в пере­жи­ва­нии арк­тич­но­сти сопря­же­ны с про­цес­са­ми, кото­рые про­ис­хо­дят в обще­стве в послед­ние сто­ле­тия. Ранее изо­ли­ро­ван­ные куль­ту­ры начи­на­ют актив­но вза­и­мо­дей­ство­вать друг с дру­гом. Полу­ча­ет рас­про­стра­не­ние (в том чис­ле и сре­ди корен­ных наро­дов) новая кос­мо­ло­ги­че­ская схе­ма, что меня­ет пред­став­ле­ния о цен­тре и пери­фе­рии, а соот­вет­ствен­но и отно­ше­ния со всем про­стран­ством.

На кол­лек­тив­ном уровне накап­ли­ва­ет­ся опыт, меня­ю­щий отно­ше­ние к само­ак­ту­а­ли­за­ции и мани­фе­ста­ции Само­сти. В наи­бо­лее арха­ич­ной фор­ме Самость предъ­яв­ля­ла себя через так назы­ва­е­мую ману-лич­ность (шама­на, кол­ду­на), наде­ляя его чер­та­ми могу­ще­ства. Нуми­ноз­ные пере­жи­ва­ния, вызван­ные акти­ви­за­ци­ей свя­зи чело­ве­ка с соб­ствен­ной Само­стью, были окра­ше­ны вос­хи­ще­ни­ем и ужа­сом. Дру­же­люб­ное отно­ше­ние чело­ве­ка к соб­ствен­ной при­ро­де, кото­рое вос­пи­ты­ва­ет совре­мен­ная куль­ту­ра, умень­ша­ет поля­ри­за­цию лич­но­сти. Сте­пень кон­фрон­та­ции с соб­ствен­ной Тенью сни­жа­ет­ся.

Совре­мен­но­му чело­ве­ку лег­че осво­бо­дить­ся как от лжи­вой Пер­со­ны, так и от вла­сти пер­во­быт­ных обра­зов. Акти­ви­за­ция свя­зей с соб­ствен­ной Само­стью все чаще сопро­вож­да­ет­ся пере­жи­ва­ни­ем незри­мо­го при­сут­ствия бла­го­дат­ной исце­ля­ю­щей силы, кото­рая уте­ша­ет, помо­га­ет осво­бо­дить­ся от моро­ка и прий­ти к более пол­но­му и чест­но­му вос­при­я­тию себя. Отно­ше­ние к акту­а­ли­за­ции Само­сти от эпо­хи к эпо­хе меня­ет­ся. Неуди­ви­тель­но, что вме­сте с отно­ше­ни­ем к само­ак­ту­а­ли­за­ции меня­ет­ся отно­ше­ние к тишине и к Арк­ти­ке.

Само­ак­ту­а­ли­за­ция ста­но­вит­ся доступ­ной чело­ве­ку, наде­лен­но­му зна­чи­тель­ны­ми когни­тив­ны­ми ресур­са­ми. При сни­же­нии когни­тив­ных спо­соб­но­стей акту­а­ли­за­ция Само­сти вряд ли воз­мож­на. Раз­ви­тие циви­ли­за­ции сопро­вож­да­ет­ся не толь­ко повы­ше­ни­ем IQ у ее пред­ста­ви­те­лей, но и раз­ви­ти­ем так назы­ва­е­мо­го эмо­ци­о­наль­но­го интел­лек­та, кото­рый обес­пе­чи­ва­ет пони­ма­ние соб­ствен­ных пере­жи­ва­ний и чувств окру­жа­ю­щих людей.

Со вре­ме­нем накап­ли­ва­ет­ся кол­лек­тив­ный опыт осво­е­ния гео­гра­фи­че­ско­го про­стран­ства пла­не­ты и ее арк­ти­че­ской зоны. Этот опыт встра­и­ва­ет­ся в глу­бин­ные слои пси­хи­че­ско­го цело­го чело­ве­ка и меня­ет его реак­ции на арк­тич­ность.

В 1880 году Артур Конан Дойл, при­бли­зив­шись к Шпиц­бер­ге­ну на бор­ту суд­на, писал: «В чет­верг мы уви­де­ли чер­ный и мрач­ный берег Шпиц­бер­ге­на, про­гля­ды­вав­ший в про­све­ты меж­ду вол­на­ми. Обо­зна­чи­лась поло­са чер­ных отвес­ных скал в несколь­ко сот футов высо­той: чер­ных, как сажа, но исчер­чен­ных поло­са­ми сне­га. Ужа­са­ю­щее место. Хоте­ли подой­ти и бро­сить якорь в Рингсбэй, но кар­та куда-то запро­па­сти­лась».

Совсем дру­гое отно­ше­ние к Шпиц­бер­ге­ну обна­ру­жи­ва­ет­ся у путе­ше­ствен­ни­ков 2015 года: «Нас встре­ти­ли свин­цо­вые тучи, про­ни­зы­ва­ю­щий ветер и моро­ся­щий дождь. И я влю­би­лась, влю­би­лась с пер­во­го взгля­да, с пер­во­го вздо­ха в пики, воз­вы­ша­ю­щи­е­ся надо мной, в оку­ты­ва­ю­щий ветер и маня­щие воды фьор­дов. Это край истин­ной сво­бо­ды. Про­сто­ры, кото­рые видит глаз, гро­ма­ди­ны гор, на фоне кото­рых ост­ро чув­ству­ешь тщет­ность бытия. И этот неимо­вер­но вкус­ный, звон­кий ветер, дале­ко не береж­но хле­щу­щий по щекам, но вызы­ва­ю­щий неопи­су­е­мый вос­торг» (Е. Буш­ко­ва).

Все-таки чело­век меня­ет­ся к луч­ше­му.

Вадим Ряби­ков

Пси­хо­лог, путе­ше­ствен­ник, музы­кант. Заме­сти­тель руко­во­ди­те­ля цен­тра «Мор­ская арк­ти­че­ская ком­плекс­ная экс­пе­ди­ция и мор­ское насле­дие Рос­сии» Инсти­ту­та Насле­дия.

Фото авто­ра

Опуб­ли­ко­ва­на в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 1 (80) и № 2 (90) за 2016 год