Миша все время подкладывает нам под дверь записки…

В чем уни­каль­ность чело­ве­ка? Вот уехал он в дру­гой город – и что-то вме­сте с ним исчез­нет? Уни­каль­ность Миш­ки в том, что если бы он уехал в дру­гой город, «Ракурс» исчез бы. Что в 80‑е, что в 90‑е, что в нуле­вые, что сей­час. У него у един­ствен­но­го хва­ти­ло сил, муже­ства, заин­те­ре­со­ван­но­сти в том, что­бы тащить эту теле­гу 35 лет. И я думаю, никто в себе даже не чув­ство­вал такой моти­ва­ции, как у него.

Это раз. Во-вто­рых, нам всем очень повез­ло, что Миха­ил Яко­вле­вич ушел со сте­зи инже­не­ра на сте­зю кино­ве­да, изме­нил жизнь Сама­ры. Точ­нее, Вить­ка [это он обо мне. – Ред.] его увел отту­да. Это я о мел­ких собы­ти­ях, кото­рые при­во­дят к боль­шим потря­се­ни­ям.

Оче­вид­но, что «Ракурс» – это часть куль­тур­но­го мифа Сама­ры послед­них трех с лиш­ним деся­ти­ле­тий. Здесь были, я думаю, почти все люди, кото­рые потом что-то ска­за­ли, напи­са­ли, сыг­ра­ли, спля­са­ли, и это вызва­ло инте­рес дру­гих людей, кото­рые не ска­за­ли, не напи­са­ли – про­мол­ча­ли, но это мол­ча­ние было зна­чи­мым.

***

Я в «Ракурс» попал, навер­ное, в 88‑м году. Меня Таня Каза­ри­на при­ве­ла на фильм «Асса», было обсуж­де­ние. И мы с Миш­кой позна­ко­ми­лись. В «Ракур­се» все­гда при­вле­ка­ет воз­мож­ность собы­тия.

Есть леген­да о Густа­ве Май­рин­ке, когда он в номе­ре гости­ни­цы пыта­ет­ся покон­чить с собой. И в тот момент, когда он соби­ра­ет­ся в себя стре­лять, под дверь под­кла­ды­ва­ют запис­ку. Он про­чи­ты­ва­ет запис­ку: его куда-то при­гла­ша­ют… Под дверь долж­на про­ник­нуть запис­ка – это и есть собы­тие.

Когда повсе­днев­ность вдруг меня­ет свой харак­тер. Она при этом может оста­вать­ся повсе­днев­но­стью – речь не идет о воз­мож­но­сти каж­дый раз про­ва­ли­вать­ся в кро­ли­чью нору, как Али­са, – речь идет о том, что она вдруг изме­ня­ет свой объ­ем. Тогда воз­ни­ка­ет собы­тие. Я все­гда гово­рил, что очень мно­гое в жиз­ни людей опре­де­ля­ет то, кто кому какую книж­ку дал почи­тать, то есть эту запис­ку про­су­нул под дверь. Или кто вооб­ще какие книж­ки при­вез.

Поль­зу­ясь такой пыш­ной ана­ло­ги­ей – жанр под­ра­зу­ме­ва­ет неко­то­рую пыш­ность – вот эти книж­ки, араб­ские тру­ды по гер­ме­ти­че­ской фило­со­фии, кото­рые при­вез­ли во Фло­рен­цию, обу­сло­ви­ли фло­рен­тий­ское Воз­рож­де­ние, без кото­ро­го мы себя не мыс­лим и не пред­став­ля­ем. И Купер­берг тоже такой вот. Миш­ка – наш Лорен­цо Меди­чи, ну, может, немнож­ко Макиа­вел­ли. Он при­во­зил филь­мы, в сви­да­нии с кото­ры­ми собы­тия обра­зо­вы­ва­лись. Это была эпо­ха.

Тут что важ­но: кино – искус­ство ком­му­ни­ка­тив­ное, в том смыс­ле, что хоро­ший фильм все­гда хочет­ся обсу­дить, пого­во­рить, пору­гать, похва­лить. Это была эпо­ха, когда филь­мы обсуж­да­ли. Счи­та­лось, что это что-то серьез­ное – обсу­дить фильм.

Речь не шла о том, что ты фильм посмот­рел, ушел и все. Ты его уно­сил с собой. Ты с ним жил, спал, думал про него, ты видел жизнь через кино. Когда, ска­жем, я уви­дел Вен­дер­са – даль­ше невоз­мож­но было ехать в транс­пор­те, что­бы не видеть все, что за окном, гла­за­ми Вен­дер­са. Пото­му что луч­ше него, как мне каза­лось на тот момент, доро­гу не сни­мал никто. Фильм ста­но­вил­ся про­дол­же­ни­ем тебя.

Мы бла­го­да­ря Миш­ке заста­ли немнож­ко тот абзац, в более горя­чих, более насы­щен­ных и более твор­че­ских точ­ках кото­ро­го жили и Жан-Люк Годар с Фран­с­уа Трюф­фо, и Вит­то­рио де Сика с Робер­то Рос­сел­ли­ни, и Пьер Пао­ло Пазо­ли­ни с Бер­нар­до Бер­то­луч­чи. Где кино про­дол­жа­ет­ся всю­ду, во все сто­ро­ны. На краю это­го абза­ца, на самом краю кине­ма­то­гра­фи­че­ской импе­рии, в точ­ке под назва­ни­ем Сама­ра, где был кинок­луб «Ракурс», ты немнож­ко пони­мал, как живет кино.

***

У нас у всех была воз­мож­ность уви­деть людей, дела­ю­щих кино, а они обща­лись со зри­те­ля­ми столь­ко, сколь­ко хоте­ла пуб­ли­ка. Алек­сей Бала­ба­нов здесь был, когда толь­ко начи­нал, Алек­сандр Соку­ров – в эпо­ху сво­е­го рас­цве­та, Евге­ний Миро­нов – в ту пору, когда он еще не был мэтром, но уже обла­дал совер­шен­но новой инто­на­ци­ей, Олег Кова­лов – когда снял «Ост­ров мерт­вых», и это был луч­ший арт­ха­ус­ный фильм. Надеж­да Кожу­ша­ная, Сер­гей Мако­вец­кий, Иван Дыхо­вич­ный…

Все они и мно­гие дру­гие были здесь тогда, когда кино было. Оно стран­ное было. Оно про­дол­жа­лось в этих людях, как мы сей­час пони­ма­ем. И вот это самое потря­са­ю­щее, пото­му что за этим сто­ит гигант­ская неви­ди­мая миру рабо­та. Даже не рабо­та, навер­ное, – жизнь. Это же Миш­ка с ними раз­го­ва­ри­вал, созва­ни­вал­ся и всех при­во­зил сюда. Он, соб­ствен­но, создал огром­ное коли­че­ство свя­зей Сама­ры с боль­шим коли­че­ством клас­си­ков. Кого толь­ко здесь не было: Юрий Нор­штейн, Вла­ди­мир Хоти­нен­ко вре­мен «Мака­ро­ва» и «Пат­ри­о­ти­че­ской коме­дии», Ники­та Михал­ков, Рустам Хам­да­мов.

***

А потом про­изо­шло то, что объ­яс­нить на уровне сте­рео­ти­па очень лег­ко, а что же про­изо­шло на самом деле, я не знаю. Может быть, кто-то из анге­лов чих­нул, и импе­рия кине­ма­то­гра­фа нача­ла рушить­ся как кар­точ­ный домик.

Отли­чие сред­не­го хоро­ше­го филь­ма в 70‑е годы от тако­го же хоро­ше­го сред­не­го филь­ма в 2015 году заклю­ча­ет­ся в том, что тот слож­нее, утон­чен­нее, мно­го­этаж­нее, рож­да­ет гораз­до боль­шее коли­че­ство ассо­ци­а­ций, боль­ше от тебя тре­бу­ет. Он эле­гант­нее и чув­ствен­нее. А мы при­шли в эпо­ху страш­но­ва­то­го упро­ще­ния. Филь­мы пере­ста­ли быть собы­ти­ем в жиз­ни людей. Кино пре­вра­ти­лось в дове­сок к поня­тию поль­зы.

А я пом­ню, что я ста­рал­ся перед филь­ма­ми высы­пать­ся. Себя надо было гото­вить! Ты шел на что-то осо­бен­ное. Нуж­но было впи­ты­вать это все­ми фиб­ра­ми души. Когда ты еще это посмот­ришь? Навер­ное, нико­гда. Так тогда каза­лось.

Потом была утра­че­на вера в то, что чело­век умный и что ему могут быть инте­рес­ны слож­ные вещи или при­хот­ли­во сде­лан­ные вещи. Эта вера исчез­ла. И, по-мое­му, исчез­ла абсо­лют­но.

Кино уже не явля­ет­ся важ­ней­шим из искусств. Воз­дух изме­нил­ся. Мы живем в циви­ли­за­ции рей­тин­гов и экс­перт­ных сове­тов. При этом экс­перт­ные сове­ты часто остав­ля­ют желать луч­ше­го. Где теле­пе­ре­да­чи о кино? Где жур­на­лы о кино? Где вооб­ще то, что эту высо­кую бла­го­род­ную болезнь, как гово­рил поэт, пита­ло?

Если чело­век хотел бы что-то узнать о кино, но вре­ме­ни у него на это мало – куда ему обра­тить­ся? Мож­но было бы в «Ракурс», но слу­чи­лось так, что вытес­ня­е­мый обсто­я­тель­ства­ми и воз­рас­том клуб дру­зей кино «Ракурс» ушел куда-то в мар­ги­на­лию. Я ино­гда при­хо­жу куда-нибудь, смот­рю: при­шло 20 чело­век – хоро­шо же! 20 чело­век! Вооб­ще!

От пыш­ных ана­ло­гий перей­ду к вуль­гар­ным и непри­стой­ным: «А сколь­ко было в шко­ле Пифа­го­ра?». Есть, конеч­но, боль­шая раз­ни­ца. Шко­ла Пифа­го­ра – это эзо­те­ри­че­ская шко­ла, она под­ра­зу­ме­ва­ет очень неболь­шое коли­че­ство людей, а вот кино все-таки соци­аль­ное явле­ние.

***

Миша создал огром­ный мир. Он даже сам об этом не подо­зре­ва­ет. Это я опять туда, во Фло­рен­цию, эпо­ху магов, Мар­се­лио Фичи­но, Меди­чи, Бот­ти­чел­ли, алхи­мии, гер­ме­ти­че­ской фило­со­фии.

А магия стро­ит­ся по сим­па­ти­че­ско­му прин­ци­пу. Есть сим­па­тия меж­ду звез­дой, мине­ра­лом, рас­те­ни­ем и внут­рен­ним орга­ном чело­ве­ка – будет собы­тие. Нет сим­па­ти­че­ской свя­зи – собы­тия не будет.

Но что­бы эти свя­зи были, их надо уста­нав­ли­вать. Очень жаль, но желез­ная доро­га не рабо­та­ет, когда ходит толь­ко один поезд. Вслед Миши­ным уси­ли­ям мало шло поез­дов…

Сей­час Миха­ил Яко­вле­вич Купер­берг суще­ству­ет в дру­гом мифе. В экзи­стен­ци­а­лист­ском, в мифе Камю и Сарт­ра. Он дей­ству­ет без надеж­ды на успех. Пото­му что тако­во досто­ин­ство и тако­ва дистан­ция чело­ве­ка. Но я, кста­ти, не удив­люсь, если он еще каким-то обра­зом про­бьет куда-нибудь доро­гу, и выяс­нит­ся, что имен­но там источ­ник бьет. Я бы Мише это­го очень желал.

Он уже воз­на­граж­ден, конеч­но. Ну чего еще хотеть? Про­дол­жая пыш­ные и немно­го вуль­гар­ные ана­ло­гии – боги немно­го сме­ют­ся сей­час. Они дума­ют: «Ну ниче­го себе! Ты стал частью мифа Сама­ры и чего-то еще хочешь?!». Это как если бы Одис­сей хотел после воз­вра­ще­ния на Ита­ку чего-то еще. Вто­рой Тро­ян­ской вой­ны. Хорош! Не нуж­на. У них и нет вто­рой Тро­ян­ской вой­ны. И Одис­сею не нуж­но вто­рой раз с цик­ло­пом встре­чать­ся, с сире­на­ми. Миф это­го не тре­бу­ет. Это какая-то избы­точ­ность. Миф тво­рит­ся один раз. Герой свои акты совер­ша­ет один раз.

Но по-чело­ве­че­ски, конеч­но, хоте­лось бы, пото­му что, я думаю, если бы «Ракурс» исчез, жизнь каж­до­го из нас ста­ла бы менее собы­тий­ной. Может быть, по инер­ции, но мы все рав­но ждем. Вот будет фильм Мин­дад­зе – мы ждем, что это будет собы­тие. А может быть, я на этот раз уйду с филь­мом. Пото­му что каж­дый раз я хочу уйти с филь­мом, но часто ухо­жу без него, я дохо­жу поку­рить до пло­щад­ки Дома акте­ра, и я забы­ваю его в этот момент.

Вале­рий Бон­да­рен­ко

Кино­вед, лите­ра­ту­ро­вед, поэт, член Сою­за кине­ма­то­гра­фи­стов Рос­сии.

Запи­са­ла Юлия Авде­е­ва

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 20 (87) за 2015 год