Расширяющаяся Вселенная: пространство русской литературы

Конеч­но, Год лите­ра­ту­ры, как и дру­гие такие памят­ные сро­ки-отме­ти­ны – вещь весь­ма услов­ная. Но все-таки, при­зна­ем­ся, это был дале­ко не лиш­ний повод обра­тить­ся к более или менее обсто­я­тель­но­му раз­го­во­ру о судь­бах лите­ра­ту­ры, о про­бле­мах чте­ния, об отдель­ных стра­ни­цах исто­рии оте­че­ствен­ной сло­вес­но­сти. Хочет­ся наде­ять­ся, что мно­го­чис­лен­ные газет­ные мате­ри­а­лы на эту тему, радио­пе­ре­да­чи, интер­вью, теле­ви­зи­он­ные диа­ло­ги, кино­экра­ни­за­ции, воз­мож­но, кого-то побу­ди­ли пере­чи­тать под­за­бы­тые тек­сты, взгля­нуть на извест­ные кни­ги из бес­по­кой­но­го и сует­но­го сего­дняш­не­го вре­ме­ни, а то и открыть для себя ново­го писа­те­ля. Было вре­мя пораз­мыш­лять и о меня­ю­щем­ся ста­ту­се худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры в исто­ри­че­ском вре­ме­ни.

Лите­ра­ту­ра созда­ет осо­бое семан­ти­че­ское про­стран­ство. Насто­я­щее про­из­ве­де­ние не явля­ет­ся про­дук­том одно­ра­зо­во­го исполь­зо­ва­ния. Живя в веках, оно обрас­та­ет мно­жа­щи­ми­ся смыс­ла­ми, утра­чи­ва­ет одни, при­об­ре­та­ет дру­гие. Кон­текст меня­ю­щей­ся реаль­но­сти застав­ля­ет реци­пи­ен­та менять опти­ку вос­при­я­тия, рас­смат­ри­вать текст через приз­му каких-то новых зло­бо­днев­ных про­блем. Поэто­му, по боль­шо­му сче­ту, лите­ра­тур­ное про­из­ве­де­ние − это не толь­ко оче­вид­ная сово­куп­ность напе­ча­тан­ных слов, отоб­ра­жен­ных пер­со­на­жей и собы­тий, мета­фор и сим­во­лов, но и сово­куп­ность реаль­ных и потен­ци­аль­ных про­чте­ний. Как по-раз­но­му чита­ли Пуш­ки­на В. Белин­ский, Д. Писа­рев, А. Ахма­то­ва, В. Набо­ков, Л. Гросс­ман, А. Синяв­ский!

Эпо­хи пере­мен (а рубеж XX – ХХI веков таки­ми пере­ме­на­ми был чре­ват) фор­ми­ру­ют стра­те­гии целе­на­прав­лен­но­го пере­чи­ты­ва­ния. Так воз­ни­ка­ет обнов­лен­ная рецеп­ция ста­рой лите­ра­ту­ры. Текст погру­жа­ет­ся в живи­тель­ный рас­твор новых интер­пре­та­ций, обна­ру­жи­вая зер­на смыс­лов, не выяв­лен­ных ранее. Разу­ме­ет­ся, на чте­ние тек­ста вли­я­ют ради­каль­но меня­ю­щий­ся исто­ри­ко-куль­тур­ный кон­текст, новые соци­аль­но-пси­хо­ло­ги­че­ские ситу­а­ции и ожи­да­ния. Порой набо­ры клю­че­вых ситу­а­ций в жиз­ни уди­ви­тель­ным обра­зом повто­ря­ют­ся, но под­све­чи­ва­ют­ся каким-то дру­гим све­том, при­об­ре­тая неожи­дан­но новую акту­аль­ность. Вспом­ним, ска­жем, такие пове­сти и рас­ска­зы В. Пье­цу­ха, как «Утро поме­щи­ка», «Наш чело­век в футля­ре», «Кры­жов­ник», «Исто­рия горо­да Глу­по­ва в новые и новей­шие вре­ме­на»! Тек­сты клас­си­ков обре­ли новую жизнь под пером совре­мен­но­го писа­те­ля.

Есть, конеч­но, и пара­докс, свя­зан­ный с паде­ни­ем тяги к чте­нию. Мини­мум чита­тель­ско­го инте­ре­са на фоне мак­си­му­ма пред­ло­же­ния! Ведь, в самом деле, лите­ра­ту­ра (взя­тая во всем сво­ем доступ­ном ныне объ­е­ме) может пред­ло­жить уди­ви­тель­ное богат­ство тек­стов ста­рых и новых. Лет 30 – 40 назад о таком вожде­лен­ном мак­си­му­ме мож­но было толь­ко меч­тать.

Вос­при­я­тие рус­ской лите­ра­ту­ры в ХХ веке яви­лось под­лин­ным «откры­ти­ем Атлан­ти­ды», ибо целые пла­сты оте­че­ствен­ной сло­вес­ной куль­ту­ры ока­за­лись жерт­вой раз­но­об­раз­ных фигур умол­ча­ния, цен­зур­ных запре­тов, уто­ну­ли в вол­нах недо­оце­нен­но­сти, небреж­но­го забве­ния. Мно­гие писа­те­ли сги­ну­ли в зло­ве­щих нед­рах ГУЛА­Га. А пота­ен­ные тек­сты либо мог­ли суще­ство­вать в огра­ни­чен­ном про­стран­стве «сам­из­да­та» и «там­из­да­та», либо так и оста­ва­лись закры­той для чита­те­лей частью писа­тель­ско­го архи­ва.

В кон­це века ситу­а­ция, к сча­стью, поме­ня­лась, тек­сты ста­ли воз­вра­щать­ся. И воз­ник еще один, но уже вполне ожи­да­е­мый пара­докс: все преж­ние ака­де­ми­че­ские постро­е­ния исто­рии лите­ра­ту­ры ХХ сто­ле­тия ока­за­лись нена­деж­ны­ми ори­ен­ти­ра­ми, посколь­ку не учи­ты­ва­ли мно­же­ство пер­во­класс­ных про­из­ве­де­ний, создан­ных в раз­ные деся­ти­ле­тия минув­ше­го века. А ведь любая исто­рия, в том чис­ле и исто­рия лите­ра­ту­ры, долж­на воз­во­дить­ся на мак­си­маль­но пол­ной источ­ни­ко­вой базе, брать во вни­ма­ние всю сово­куп­ность исто­ри­ко-лите­ра­тур­ных фак­тов. Наше пред­став­ле­ние об оте­че­ствен­ной лите­ра­ту­ре (как, впро­чем, и о лите­ра­ту­ре зару­беж­ной) ста­ло стре­ми­тель­но рас­ши­рять­ся, потре­бо­ва­ло дру­гих мето­до­ло­ги­че­ских осно­ва­ний для созда­ния совре­мен­ной систе­мы фило­ло­ги­че­ско­го зна­ния.

Год лите­ра­ту­ры в Самар­ской обла­сти был полон собы­тий. Сре­ди них: еди­ный урок лите­ра­ту­ры во всех шко­лах реги­о­на, при­уро­чен­ный к 155-летию со дня рож­де­ния А. П. Чехо­ва; област­ной фести­валь «Цве­та­ев­ский костер»; Пуш­кин­ские чте­ния; все­рос­сий­ская акция по про­дви­же­нию чте­ния «Биб­ли­о­ночь 2015»; Все­рос­сий­ский моло­деж­ный фести­валь име­ни М. Ани­щен­ко; пешие и вир­ту­аль­ные экс­кур­сии по лите­ра­тур­ным местам; лек­то­рии; книж­ные выстав­ки; лите­ра­тур­ные гости­ные.

Сле­ду­ет отме­тить пере­движ­ную фото­вы­став­ку книж­но­го натюр­мор­та «Доро­га Натюр­ЛИ­Та», кото­рая побы­ва­ла более чем в 10 горо­дах Рос­сии.

Зна­чи­тель­ные уси­лия были направ­ле­ны на выяв­ле­ние и под­держ­ку талант­ли­вой моло­де­жи. Наи­боль­ший охват име­ли реги­о­наль­ные эта­пы Все­рос­сий­ской олим­пи­а­ды школь­ни­ков, Все­рос­сий­ско­го кон­кур­са сочи­не­ний, все­рос­сий­ско­го кон­кур­са чте­цов «Живая клас­си­ка», а так­же III Област­ной поэ­ти­че­ский чем­пи­о­нат, лите­ра­тур­но-твор­че­ские кон­кур­сы, посвя­щен­ные 70-летию Побе­ды: «Куй­бы­шев – запас­ная сто­ли­ца», «Этих дней не смолк­нет сла­ва».

Сего­дняш­ние дотош­ные чита­те­ли, истин­ные цени­те­ли (увы, их не так уж и мно­го!), смог­ли не толь­ко про­чи­тать горы «задер­жан­ных» и «воз­вра­щен­ных» лите­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний, но и позна­ко­мить­ся с тру­да­ми зару­беж­ных руси­стов, обо­гнав­ших в оцен­ке твор­че­ства неко­то­рых рус­ских писа­те­лей (напри­мер, В. Набо­ко­ва) оте­че­ствен­ных спе­ци­а­ли­стов. Мы смог­ли посмот­реть на рус­скую лите­ра­ту­ру гла­за­ми евро­пей­ско­го чита­те­ля, кри­ти­ка и лите­ра­ту­ро­ве­да. А ведь твор­че­ство рус­ских писа­те­лей изу­ча­ют не толь­ко в интел­лек­ту­аль­ном про­стран­стве запад­но­го мира. Ска­жем, в дале­кой ЮАР есть спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ные кафед­ры, пере­вод­чи­ки, изда­те­ли, для кото­рых не толь­ко рус­ская клас­си­ка, но и совре­мен­ная лите­ра­ту­ра дале­ко не пустой звук. Сло­жи­лись тра­ди­ции изу­че­ния рус­ской лите­ра­ту­ры и в Китае, и в Индии, и в Япо­нии.

И при­чи­ны тако­го инте­ре­са к рус­ской лите­ра­ту­ре вполне понят­ны. Это отнюдь не внут­рен­няя фило­ло­ги­че­ская про­бле­ма. Диа­лог куль­тур крайне необ­хо­дим при уста­нов­ле­нии поли­ти­че­ских кон­так­тов меж­ду госу­дар­ства­ми, при фор­ми­ро­ва­нии устой­чи­вых эко­но­ми­че­ских свя­зей, при про­гно­зи­ро­ва­нии раз­ви­тия туриз­ма, куль­тур­но­го обме­на, при созда­нии меж­ду­на­род­ных обра­зо­ва­тель­ных про­ек­тов.

Любая лите­ра­ту­ра заклю­ча­ет в себе в кон­цен­три­ро­ван­ном виде наци­о­наль­ный куль­тур­ный код. Зна­ние тако­го куль­тур­но­го кода – ключ к пони­ма­нию наро­да, его мен­таль­но-эмо­ци­о­наль­ной сфе­ры, его быто­во­го укла­да жиз­ни. Куль­тур­ный код вби­ра­ет и архе­ти­пы мифо­ло­ги­че­ско­го созна­ния, и моза­и­ку повсе­днев­ных навы­ков и при­вы­чек, и сим­во­ли­че­ский капи­тал род­ной лите­ра­ту­ры, теат­ра, живо­пи­си. Он, этот код, мно­го­ме­рен, он име­ет смыс­ло­вую глу­би­ну. Пости­же­ние тако­го наци­о­наль­но­го куль­тур­но­го кода поз­во­ля­ет лишить меж­на­ци­о­наль­ные кон­так­ты неже­ла­тель­ной поверх­ност­но­сти, лег­ко­вес­но­го вер­хо­гляд­ства, убо­го­го схе­ма­тиз­ма. А это ведь очень важ­но в совре­мен­ном мире, когда чело­ве­че­ское созна­ние порой нахо­дит­ся в пле­ну про­стень­ких про­па­ган­дист­ских сте­рео­ти­пов.

Кста­ти, и сам этот код порой меня­ет­ся, даже воз­ни­ка­ет свое­об­раз­ный кри­зис наци­о­наль­ной иден­тич­но­сти. Ста­рые скре­пы не все­гда надеж­но дер­жат, ведь меня­ет­ся набор тех эле­мен­тов, что состав­ля­ют наци­о­наль­ный куль­тур­ный код. Этот код не есть неиз­мен­ное, его нель­зя сохра­нять путем про­сто­го муми­фи­ци­ро­ва­ния. Нель­зя идти впе­ред с голо­вой, повер­ну­той толь­ко назад. Куль­тур­ный про­цесс – это рабо­та с неким услов­ным посто­ян­но нагре­тым тиг­лем, в кото­ром выва­ри­ва­ют­ся новые спла­вы.

В 1981 году лите­ра­ту­ро­вед Ф. Сур­га­нов опуб­ли­ко­вал моно­гра­фию «Чело­век на зем­ле», в кото­рой про­сле­дил раз­ви­тие дере­вен­ской темы в рус­ской лите­ра­ту­ре от Льва Тол­сто­го и Ива­на Тур­ге­не­ва до писателей-«деревенщиков» вто­рой поло­ви­ны ХХ сто­ле­тия. Сель­ская про­бле­ма­ти­ка была одним из гене­раль­ных и про­дук­тив­ных направ­ле­ний в рус­ской лите­ра­ту­ре, про­шед­шей пору сво­е­го ста­нов­ле­ния в аграр­ной стране. Напом­ним: в 1890‑е годы на 1000 чело­век при­хо­ди­лось более 770 кре­стьян.

ХХ век мно­гое поме­нял в нашей жиз­ни. И сего­дня в рус­ской сло­вес­но­сти сме­ни­лась доми­нан­та. Это уже пре­иму­ще­ствен­но город­ская лите­ра­ту­ра, тес­но свя­зан­ная с нарас­та­ю­щим про­цес­сом даль­ней­шей все­о­хват­ной урба­ни­за­ции, с прес­син­гом тех­но­ло­ги­че­ских откры­тий и изоб­ре­те­ний, с прин­ци­пи­аль­но новой инфор­ма­ци­он­ной сре­дой. Лите­ра­ту­ра осва­и­ва­ет суб­куль­ту­ры город­ско­го насе­ле­ния, закреп­ля­ет в сло­ве город­ской фольк­лор. Город ста­но­вит­ся само­сто­я­тель­ным пер­со­на­жем рус­ской лите­ра­ту­ры, явля­ю­щим раз­ные свои лики. Он высту­па­ет чут­ким баро­мет­ром, спо­соб­ным пред­ска­зы­вать циви­ли­за­ци­он­ные вызо­вы, сооб­щать о тая­щих­ся угро­зах. Город риф­му­ет куль­ту­ры раз­ных стран, он в боль­шей сте­пе­ни, чем сель­ская про­вин­ция, открыт обще­че­ло­ве­че­ско­му, обще­пла­не­тар­но­му. Город, с его кас­ка­да­ми раз­но­об­раз­ных зву­ков, бес­ко­неч­ны­ми пото­ка­ми авто­мо­би­лей, с его пля­шу­щей цве­то­му­зы­кой назой­ли­вой рекла­мы, чрез­вы­чай­но дина­ми­чен. И это ска­зы­ва­ет­ся на рит­ми­че­ском свое­об­ра­зии совре­мен­но­го искус­ства, на худо­же­ствен­ном язы­ке.

Столь же стре­ми­тель­но меня­ют­ся и фор­мы быто­ва­ния лите­ра­ту­ры. Сей­час худо­же­ствен­ный текст окру­жен плот­ным инфор­ма­ци­он­ным полем, кото­рое обу­слов­ле­но медиа­про­стран­ством. Чело­век узна­ет о вышед­шей кни­ге из интер­нет-ново­стей, из бло­го­сфе­ры, из радио­пе­ре­дач и теле­ви­зи­он­ных шоу. Моза­и­ка чужих мне­ний может опе­ре­жать его соб­ствен­ное чита­тель­ское пред­став­ле­ние и суж­де­ние о кни­ге.

В совре­мен­ной лите­ра­ту­ре (осо­бен­но в поэ­зии) порой щед­ро рас­плес­ки­ва­ет­ся сти­хия само­вы­ра­же­ния. В этом мож­но видеть вполне понят­ный вари­ант чае­мо­го спа­се­ния пишу­ще­го чело­ве­ка от неже­ла­тель­но­го про­па­ган­дист­ско­го дик­та­та, от дав­ле­ния усред­нен­ной мас­со­вой бел­ле­три­сти­ки.

Есть поня­тие «нише­вая куль­ту­ра». Ниша вос­при­ни­ма­ет­ся лите­ра­то­ром как про­стран­ство отно­си­тель­ной сво­бо­ды. Здесь нет дирек­тив­но­го «соци­аль­но­го зака­за» и бес­це­ре­мон­но тор­ча­щих паль­цев мани­пу­ля­то­ров от идео­ло­гии и вла­сти. Воз­мож­но, в этом обна­ру­жи­ва­ет­ся и чело­ве­че­ская боязнь гене­раль­ных моно­идей, кото­рые спо­соб­ны без­ого­во­роч­но под­чи­нить лич­ность, сде­лать ее залож­ни­ком чужой воли. Что ж, опыт ХХ сто­ле­тия с его рецеп­та­ми «ариф­ме­ти­че­ски без­оши­боч­но­го сча­стья» мно­го­му научил и от мно­го­го ныне предо­сте­ре­га­ет.

Сча­стье же совре­мен­но­го чита­те­ля видит­ся нам в том, что лите­ра­ту­ра как сло­вес­ное худо­же­ство с его смыс­ло­вы­ми тай­на­ми и лаби­рин­та­ми про­дол­жа­ет раз­ви­вать­ся. И в век фан­та­сти­че­ских ско­ро­стей и веч­но­го цейт­но­та пишут­ся не толь­ко малые и мини­маль­ные тек­сты, но очень тол­стые кни­ги. У них есть свой чита­тель, но, воз­мож­но, они созда­ют­ся еще и впрок – для того чита­те­ля, кото­рый появит­ся лет через сорок-пять­де­сят. Ведь лите­ра­ту­ра живет совсем дру­ги­ми сро­ка­ми, чем отдель­ный чело­век. У нее дру­гие запа­сы проч­но­сти. Как-никак лите­ра­ту­ре порой откры­ва­ют­ся и окна в звезд­ные дали Веч­но­сти.

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Сам­ГУ.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 21 (88) за 2015 год