Три отрывка из новой книги Владимира Липилина

По нашей прось­бе Вла­ди­мир ото­брал три отрыв­ка из новой кни­ги. Спе­ци­аль­но для чита­те­лей “Сам­куль­та”. Насла­ждай­тесь!

У озера

Первую после зимы ночь в деревне мы про­во­ди­ли все­гда под небом. Такая тра­ди­ция.

Дед Кутор­кин дивил­ся посто­ян­ству:

— Ну, надо же. И по хре­ну мороз?

— Сте­па­ныч, тот слу­чай, когда совер­шен­но.

Бабуш­ка, само собой, зна­ла, что — да, исто­рия нико­гда и нико­го ниче­му не учит, хоро­шее забы­ва­ет­ся, а чело­век с года­ми ста­но­вит­ся, как пра­ви­ло, лишь пас­куд­нее. Пото­му что, под­вер­жен­ный болез­ням и лени, гор­ды­ни и стра­стям, он все боль­ше и боль­ше ска­ты­ва­ет­ся в ком­про­мис­сы. Не забы­ва­ют­ся для душ (тем более, дет­ских) толь­ко вот такие весен­ние ночи на бере­гу реки или озе­ра.

Ино­гда они даже опре­де­ля­ют жиз­нен­ный век­тор дви­же­ния.

Днем мы дра­и­ли полы, усти­ла­ли их цвет­ны­ми «вер­чан­ка­ми», топи­ли сра­зу и гол­ланд­ку, и печь.

И вот дом, изба начи­на­ли мед­лен­но ожи­вать, потрес­ки­вать в углах и отда­вать запа­хи. Слой за сло­ем.

Стро­е­нию к тому вре­ме­ни было лет две­сти. Креп­кий, с нераз­бор­чи­вым клей­мом на бор­до­вых кир­пи­чах, дом все вре­мя под­со­вы­вал какие-то при­ве­ты из про­шло­го. То короб­ку, изнут­ри оби­тую синим бар­ха­том, с паза­ми для перье­вых ручек, то гра­мо­ту «Побе­ди­те­лю ска­чек», выдан­ную в 1912 пра­де­ду в Москве. Мы най­дем ее когда отва­лит­ся от про­мерз­шей сте­ны пласт обо­ев, а гра­мо­та — нет.

Бабуш­ка велит мне зажечь, вися­щую в углу на цепоч­ке, лам­па­ду. Там, на пол­ке, деше­вые ико­ны в сереб­ри­стой фоль­ге. И толь­ко две на дос­ках. На левой, ближ­ней к окну, что-то явно не так. Образ пред­став­ля­ет изоб­ра­же­ние Иису­са Хри­ста, кото­рый дер­жит лицом к зри­те­лю рас­кры­тую руко­пис­ную кни­гу. Рань­ше я лазил туда, пытал­ся про­чи­тать, но было «не по-наше­му». А теперь стра­ни­цы в той кни­ге как буд­то закан­чи­ва­лись, исся­ка­ли.

Дед Кутор­кин при­шел к нам с баран­ка­ми, усел­ся и давай нали­вать­ся чаем.

Бабуш­ка все­гда пред­по­чи­та­ла цедить из блюд­ца, сду­вая с поверх­но­сти лег­кое дыха­нье.

Я ска­зал им о кни­ге и все туда посмот­ре­ли, задрав голо­вы, как на страш­ную пти­цу.

— А и кон­чит­ся ско­ро, — про­же­вав, под­твер­дил дед, взял еще крен­дель, посмот­рел на свет в дыроч­ку, как буд­то там была лин­за. — Ничо уди­ви­тель­но­го. Кино к кон­цу. Две тыщи лет Он дает нам дура­кам шанс. А мы его с удо­воль­стви­ем про­фу­ки­ва­ем.

Бабуш­ка закаш­ля­лась.

— Ты прям как Фара­да.

Пере­кре­сти­лась:

— Про­сти мою душу греш­ную.

— Не Фара­да, а Фара­дей. Но он тут ни при чем. И потом — я луч­ше. Во вся­ком слу­чае, про­вор­ней на дан­ный момент..

— Чека­ну­тый ты. И Бога не боишь­ся.

— Боюсь, — как-то по-дет­ски, чест­но ска­зал Кутор­кин. — Хоро­хо­рюсь про­сто. Дур­кую. Но я не один. Мир рушит­ся, а мы выпенд­ри­ва­ем­ся. Нерв­ное это все.

К вече­ру мы опять с рюк­за­ка­ми. Хотя до уют­ной полян­ки в топо­лях под кодо­вым назва­ни­ем «где Федя зоо­тех­ник об бОш­ку агро­но­му гита­ру раз­бил» все­го —ниче­го.

Бабуш­ка научи­ла меня укла­ды­вать рюк­зак так, что­бы мож­но было про­то­пать с ним пол­пла­не­ты. И не устать. Что­бы ниче­го не впи­ва­лось в бока и спи­ну, а все нуж­ное поме­ща­лось. С тех пор мешок на пле­чах — это слад­кое такое вол­не­ние перед доро­гой. Коле­ба­ние: может, не ехать? И еще рюк­зак — это как буд­то кто-то люби­мый обнял на поро­ге, когда ты ухо­дил, пере­кре­стил в спи­ну.

К это­му вре­ме­ни бабуш­ка уже смо­та­лась в сосед­нюю дерев­ню за козой, а по доро­ге раз­ру­га­лась с ней, бес­то­ло­чью, вдрызг. Коза стро­и­ла из себя жерт­ву про­из­во­ла и потен­ци­аль­но­го кли­ен­та грин­пи­са, всю­ду ходи­ла за нами, огла­ша­ла окрест­но­сти так про­тив­нень­ко, нуд­нень­ко, что сло­ви­ла по суса­лам и была запер­та в хлев.

В топо­лях имел­ся стол, вко­пан­ные ска­мей­ки. Мы раз­би­ли лагерь. Уста­но­ви­ли палат­ку, раз­нес­ли два кост­ра. Дед Кутор­кин, засу­ну­тый в тулуп, при­нес в вед­ре уже чищен­ных оку­ней. И при­нял­ся варить уху.

Посе­ред­ке сто­ла керо­си­но­вая лам­па, а у меня в кар­мане немно­го ржа­вый фона­рик с квад­рат­ной боль­шой бата­рей­кой.

Они гово­ри­ли о деревне, кото­рой уже дав­но не было и боль­ше не будет нико­гда. О бабуш­ки­ной све­кро­ви, хит­рой мел­ко­по­мест­ной дво­рян­ке, яко­бы зако­пав­шей в под­по­ле с при­хо­дом совет­ской вла­сти несколь­ко кув­ши­нов с золо­том. Но све­кровь ее (а для меня пра­баб­ка) была шита отнюдь не лыком, и, ско­рее все­го, про под­пол навра­ла, запу­та­ла. Несколь­ко ушлых род­ствен­ни­ков тыка­ли мерт­вую зем­лю вила­ми, а кто и ору­жей­ным шты­ком. Нахо­ди­ли раз­би­тые череп­ки и спрес­со­ван­ное про­шед­шее вре­мя. Затем пере­шли к бабуш­ки­ным мытар­ствам по Ленин­град­ской обла­сти, где она была в вой­ну сани­тар­кой. Упо­мя­ну­ли мест­но­го пред­се­да­те­ля Дарь­ки­на, кото­рый внешне ну выли­тый был Мая­ков­ский, а в жиз­ни ока­зал­ся ско­том. Во вре­мя той же вой­ны он нароч­но про­стре­ли­ли из дро­бо­ви­ка себе ногу, и остал­ся тут пред­се­да­те­лем над баба­ми. Изга­лял­ся и кура­жил­ся над ними

А потом все ели уху, отду­ва­ясь от пара.

А потом зем­ля пах­ла под­шив­ка­ми жур­на­лов «Сде­лай сам», отсы­рев­ших на чер­да­ке.

И такая сто­я­ла тиши­на, кото­рую в сле­ду­ю­щий раз дед Кутор­кин пред­по­ла­гал услы­шать раз­ве толь­ко в гро­бу.

Еще немно­го пооб­щав­шись, мы спу­стим­ся к само­му озе­ру, сты­нью поне­сет от воды. Наша с дедом льди­на будет чин­но при­пар­ко­ва­на в кустах на дру­гом бере­гу. Бабуш­ка посве­тит, а я за верев­ку буду по оче­ре­ди вытас­ки­вать экра­ны или как они их зва­ли теле­ви­зо­ры, такие сет­ки — метр на метр, пал­ка сни­зу с желез­ны­ми бол­та­ми (вме­сто гру­за), пал­ка свер­ху без все­го (то попла­вок). Удив­лен­ные кара­си бьют­ся и тре­пы­ха­ют­ся в ячей­ках, неко­то­рые даже чав­ка­ют. Руки мои дро­жат, серд­це коло­тит­ся и пара штук (как водит­ся, самых боль­ших) выска­ки­ва­ют и, тан­цуя по мерз­лым про­шло­год­ним листьям, плю­ха­ют­ся обрат­но в талое озе­ро. Но доса­ды нет. Есть ощу­ще­ние зыб­ко­го сна.

Где-то вда­ле­ке небо про­шьет метеор.

А к утру в вареж­ки и шар­фы туман уку­та­ет дерев­ню. У забро­шен­ной избы затре­щат кусты бузи­ны, и дед Кутор­кин под­ско­чит, вспо­ло­шит­ся.

— Эй, не видал моих лоша­дей! — ска­жет гром­ко, но, впро­чем, осто­рож­но.

Ему не отве­тят. Треск при­бли­зит­ся. Дед сунет руку во внут­рен­ний кар­ман тулу­па, буд­то ухва­тит­ся за серд­це, на самом же деле даст кому-то понять, что там у него не ина­че как мау­зер или наган.

Но кому? Туман вой­лоч­ный.

Дви­же­нье в кустах пре­кра­тит­ся, а дед лома­нет­ся туда в обход.

— Май­ор, — закри­чит он, — слышь, май­ор, без моей коман­ды не стре­лять.

Я под­прыг­ну на ска­мей­ке, бабуш­ка зату­шит лам­пу и улыб­нет­ся.

Будет слыш­но, как дед слов­но порвет гру­бую бума­гу, это он рух­нет в лужу, из кото­рой моро­зец выка­чал почти всю воду и пре­вра­тил в лед. Минут через пять он вер­нет­ся воз­буж­ден­ный, с ярым блес­ком в гла­зах:

— Лось, това­ри­щи. Гад буду, лось.

И отхлеб­нет из алю­ми­ни­е­вой круж­ки остыв­ший чай.

— Я где-то читал, что любят они вот так на дым выхо­дить. Папи­рос­ным не гну­ша­ют­ся так­же. Таким обра­зом, нозд­ри от вся­ких пара­зи­тов про­чи­ща­ют. Паль­цев-то нет, одни копы­та, козяв­ку не под­це­пишь.

В тот самый момент из тума­на на нас выва­ли­лось нечто. Нечто дыша­ло тяже­ло. Сомне­ний не было: перед нами некое живот­ное. При­гля­дев­шись, мы узре­ли козу.

Бабуш­ка сме­я­лась, зака­ты­ва­ясь тонень­ко. На голо­ве у ско­ти­ны был обык­но­вен­ный ящик, меж­ду реек кото­ро­го сопел ее козий рот. Рей­ки ско­ва­ли его дви­же­нье. Коза напо­ми­на­ла рыца­ря в кова­ном шле­ма­ке с опу­щен­ным забра­лом.

Види­мо, когда мы ушли к озе­ру, она вырва­лась из хле­ва через двор. По пути встре­ти­ла стоп­ку пустых ящи­ков, что пах­ли ябло­ком. Будучи суще­ством нерв­ным и любо­пыт­ным, коза вста­ла на зад­ние ноги, как чело­век, реши­ла погля­деть: не зава­ли­лось ли хоть одно в щель? Не зава­ли­лось. Когда воз­вра­ща­лась в есте­ствен­ную позу на чет­ве­рень­ки, верх­ний ящик пре­да­тель­ски одел­ся ей на рога. Она пси­ха­ну­ла, раз­бе­жа­лась и впе­ча­та­ла мни­мо­го вра­га в сте­ну, попа­ла меж­ду реек, кото­рые и свя­за­ли ей рече­вой аппа­рат. Затем пошла на голос, но сырость, туман. Так и уго­ди­ла в кусты. Когда ста­рик стал кри­чать не бабуш­ки­ным голо­сом, коза зашу­хе­ри­лась.

Дед Кутор­кин был малость сму­щен, что при­нял баналь­ную козью мор­ду за бла­го­род­ную лоси­ную.

Он кру­тил коле­си­ко в при­ем­ни­ке VEF. Коза, дви­гая, челю­стя­ми в раз­ные сто­ро­ны, над­мен­но щури­ла гла­за и пожи­ра­ла из бабуш­ки­ных рук яйцо варе­ное.

И вдруг зазву­чал гимн. Совет­ский. Дед замер. Гимн нарас­тал. И тут я уви­дел весь про­шлый день и бес­сон­ную ночь, от кото­рой ста­но­вишь­ся пья­ным, слов­но бы свер­ху. Ручьи, запол­нен­ные солн­цем, чело­ве­ка с конем под узд­цы, ико­ну, дымя­щий костер, кара­сей, плы­ву­щих куда-то в вед­ре, раз­го­во­ры, звез­ды, насто­ян­ный на тра­вах и талой воде туман. Мураш­ки нестро­е­вым шагом про­мар­ши­ро­ва­ли от пяток до макуш­ки. Я так шум­но и глу­бо­ко всхлип­нул-вздох­нул, что бабуш­ка огля­ну­лась.

Коза, про­же­вав, тоже вооду­ше­ви­лась, вро­де как под­пе­ва­ла гим­ну.

Голос ее дро­жал.

Китешка

В дет­стве мне нра­ви­лось нюхать книж­ки.

Берешь такую, рас­кры­ва­ешь, но не до кон­ца, и надо в нут­ро ее дох­нуть… теп­лом, тем теп­лым воз­ду­хом, кото­рый извле­ка­ют изо рта вот так: ха-а-а‑а (дол­го задер­жи­вая «а»). Как буд­то в трам­вае на окош­ко, что­бы про­та­я­ла дыроч­ка, а ты посмот­рел: где ж я еду-то? Или, напри­мер, как буд­то чья-то мама с подруж­кой дышат на язык упря­мо­го иди­о­та. Гово­ри­ли ему: мороз­ные каче­ли ковар­ны, завле­кут, пома­нят. А он усмех­нул­ся и, толь­ко они зазе­ва­лись, не пове­рил, не пове­рил. И теперь они такие с двух сто­рон «х‑а-а‑а» впе­ре­меж­ку с под­за­тыль­ни­ка­ми.

Книг у меня было мно­го. Что­бы не отвле­кать­ся, я при­нес из чула­на сра­зу охап­ку и брал их из стоп­ки по оче­ре­ди.

— Чё эт ты дела­ешь? — поин­те­ре­со­ва­лась бабуш­ка.

— Да вот, книж­ки нюхаю, — заявил я.

Бабуш­ка бряк­ну­ла пустым вед­ром в кру­пин­ках ком­би­кор­ма, отёр­ла фар­ту­ком руки, рядом угнез­ди­лась пря­мо на поло­вик.

— А как надо-то?

— Ха-а-а‑а.

— Тьфу, пле­се­нью воня­ет, — захлоп­ну­ла с оттор­же­ни­ем одну.

— На вот эту.

— Ха-а-а‑а. Хм. Вымы­ты­ми пола­ми пах­нет. Некра­ше­ны­ми. Ха-а‑а. А эта кар­та­ми играль­ны­ми и чем-то нехо­ро­шим!

Книж­ки все­гда были для бабуш­ки вещью дико­вин­ной. Ну, вот допу­стим, если бы у вас дома лежа­ла рабо­чая, а не учеб­ная гра­на­та. Как бы вы к ней отно­си­лись? Вот имен­но: неж­но и почтен­но. Вот так и бабуш­ка к кни­гам — она зна­ла, что это не про­сто наби­тый строч­ка­ми и бума­гой бри­кет. Там таит­ся что-то стран­ное, то, чего нет, а откро­ешь — суще­ству­ет. Бабуш­ка к книж­кам все­гда с покло­ном и ува­же­ни­ем. В свое вре­мя не вышло поучить­ся в шко­ле, с детьми тоже не уда­лось читать, так, с горем попо­лам нахва­та­лась. По сло­гам. На молит­вах. Дико стес­ня­ясь нас. И чаще шёпо­том.

— Вот дед, он умел, — вспо­ми­на­ла. — Гра­мот­ный, учё­ный, че ж. Бул­гах­тер. Говор­ли­вый, как буд­то зад­ни­цу кури­ную съел.
Бабуш­ка отче­го-то счи­та­ла, что имен­но эта часть кури­но­го суще­ства рож­да­ет в чело­ве­ке ора­тор­ские спо­соб­но­сти. Если вдруг мы при­во­ди­ли на её анти­на­уч­ные воз­зре­ния где-то вычи­тан­ные «весо­мые» дово­ды, она отма­хи­ва­лась немно­го даже с оби­дой:

— Пус­кай, пус­кай. Глу­пая я. Чё с меня взять — ста­ру­ха. Вас-то вон не пере­спо­ришь, гово­рить нын­че все гораз­ды, буд­то кури­ну жопу съе­ли. Ха-а-а‑а.

— Есть кто живой? — спро­сил из сеней дед Кутор­кин, хотя слы­шал: буб­ним.

— Не сомне­вай­ся, — ска­за­ла бабуш­ка, — хва­тай доб­ро и дра­пай.

Че это вы тут дела­е­те? — мяг­ко, как кот дед подо­шел в шер­стя­ных нос­ках, надо мною накло­нил­ся.

— Книж­ки нюха­ем, — ничуть не сму­тясь, сооб­щи­ла бабуш­ка. — Один дурак зачал, вто­рая под­хва­ти­ла. Иди и ты к нам, тре­тьим будешь.

— Во дают. Весь про­грес­сив­ный мир дав­но на клей пере­шёл, а они — книж­ки, — он был в уда­ре. При­чем отнюдь не поэ­ти­че­ском.

Утром пле­мян­ник при­вёз метал­ло­ис­ка­тель. Научил. Гово­рит, у вас тут, поди, алю­ми­ний какой, цвет­мет, кла­ды?

— Вот тоже, да? Нашёл поме­стье, — усме­хал­ся дед Кутор­кин. — Пона­бе­рут из дере­вень.

— Ну и вот. И целый день у меня в ушах: динь-динь-динь. Беру лопа­ту, а там бля­ха… в смыс­ле от рем­ня сол­дат­ско­го. Опять динь-динь-динь — ага, само­вар, да с клей­ма­ми, 1840, 1841 год. Я даль­ше. И вдруг как зазве­нит! Ну, я решил лопа­ту поболь­ше взять, глу­бо­ко. А забыл, что это Воло­дя Лупан в 76‑м тут к амба­ру сво­е­му тай­ком про­во­да кинул, дву­жиль­ные мед­ные — кра­со­та. И кээк дер­га­нёт меня и как нач­нет кол­ба­сить, думал, гла­за выпрыг­нут. Хоро­шо, пле­мян­ник проснул­ся. Взял вес­ло у забо­ра и так шарах­нул мне по пле­чу (он пока­зал шиш­ку-синяк, где накол­ка). Но спас. Коро­че, я по делу.

Бабуш­ка ещё раз нюх­ну­ла кни­гу на сги­бе и захлоп­ну­ла с неко­то­рым недо­уме­ни­ем. Мол, нету спо­соб­но­сти у меня к это­му нуж­но­му, необ­хо­ди­мо­му заня­тию. И лад­но.

— Раз уж оста­вил мне пле­мян­ник этот при­бор ещё на день, может, поищем ваш клад?

— Вот не поня­ла, — про­из­нес­ла бабуш­ка.

— А чего пони­мать. Все зна­ют, что све­кровь твоя, ну, что в этом дому жила, была мел­ко­по­мест­ная дво­рян­ка. И золо­тиш­ка у нее было нехи­ло. И гово­рят, что перед при­хо­дом сюда совет­ской вла­сти, она в под­по­ле-то в вашем всё и зары­ла.

— Чирьяк там, а не золо­то, — ска­за­ла бабуш­ка. — Жаба живёт, чёр­ная, с баш­ку твою непу­те­вую.

Но Кутор­кин умел уго­ва­ри­вать.

— А хотя — валяй, — ска­за­ла бабуш­ка. — Поди, предо­хра­ни­тель от при­ем­ни­ка най­дешь, на про­шлой неде­ле упал в щёл­ку.

При­та­щи­ли мы две пере­нос­ки. Зажгли. Раз­ве­си­ли лам­поч­ки на гвоз­ди. Две лопа­ты кину­ли. Дед Кутор­кин береж­но про­нес в тем­ное нут­ро при­бор, кото­рый под­жи­дал его в сенях. Науш­ни­ки напя­лил. И сра­зу меро­при­я­тие поте­ря­ло вся­кую серьёз­ность. Дед в науш­ни­ках — эта­кий пре­ста­ре­лый лысый чебу­раш­ка.

В под­по­ле было про­хлад­но и пах­ло ссох­шей­ся зем­лей. И ещё чем-то. Стран­ным, поту­сто­рон­ним. В дет­стве ощу­ще­ний этой поту­строн­но­сти боль­ше. Может быть, пото­му, что не успел забыть ещё, отда­лить­ся от того мира? Вдруг с дру­гой сто­ро­ны под­по­ла что-то заше­ве­ли­лось. Заскво­зил холод­ный вете­рок, мёрт­вые кор­ни трав, ещё тор­чав­шие кое-где, шевель­ну­лись. Я поду­мал: сколь­ко же лет они не виде­ли солн­ца? Там каш­ля­ну­ли. Я заорал, попя­тил­ся, насту­пил на ногу деду, он тоже заорал, не сни­мая науш­ни­ков. Осве­ти­ли фона­ри­ком, там сто­я­ла кадуш­ко­по­доб­ная Чёр­ная.

— Клад ище­те? — не обра­тив ни малей­ше­го вни­ма­ния на наш пере­по­лох, поста­ви­ла на утоп­тан­ную зем­лю, по кото­рой ходи­ли ноги ещё пра­пра­де­дов наших, стул с высо­кой спин­кой роко­ко, плюх­ну­лась на него.

— Я с вами.

Села нога на ногу, мужиц­кие паль­цы сомкнув на колене.

— Копай!

Бабуш­ка же, буд­то не веря в то, что мы можем там чего-то такое отыс­кать, усе­лась в доме, на пол, све­сив ноги в шер­стя­ных нос­ках в тво­ри­ло. И так бол­та­ла ими.

За два с лиш­ним часа рабо­ты мы нашли: вело­си­пед­ную ста­рин­ную фару, два зам­ка амбар­ных, ещё кован­ных вруч­ную, без­мен, пудо­вую гирю, короб­ку заржа­вев­ших в комок пишу­щих перьев, длин­ню­щие пет­ли от сун­ду­ка (тоже кова­ные), но не сам сун­дук, ну и по мело­чи: три гиль­зы от СВД…

В одном из углов дед Кутор­кин обна­ру­жил кам­ни. Я выка­пы­вал их лопа­той. Кам­ни были раз­но­го раз­ме­ра, но глад­кие, буд­то над ними потру­ди­лось море.

Вдруг как спо­хва­тит­ся бабуш­ка:

— Ах, ты ж. Это же китеш­ка.

— Чё? — про­ба­си­ла Чёр­ная.

— Пом­нишь, Дарью-то (так зва­ли бабуш­ки­ну све­кровь, а мою пра­баб­ку), она всё кам­ни носи­ла. Её спра­ши­ва­ли: зачем? Сло­ва, гово­рит, это, китеш­ки. А сло­ва­ми эти­ми мож­но и дом постро­ить и от вра­га обо­ро­нить­ся. Я ничё не поня­ла.

— А кто по наци­о­наль­но­сти-то она была? — спро­сил дед Кутор­кин.

— А кто ж её зна­ет, — веща­ла бабуш­ка свер­ху. — Когда поми­ра­ла, всё буб­ни­ла: чудь, чудь. Я себе дума­ла: чуди­ла ты, а не чудь, сколь­ко кро­ви из меня попи­ла. А она ж перед боль­ше­ви­ка­ми хоте­ла в Бели­ков овраг уйти, к озе­ру. Вырыть там, на бере­гу, себе зем­лян­ку такую, как буд­то нору лисью, под хол­мом, под­пор­ки из бере­вен уста­но­вить. А как вра­ги при­дут, убрать под­пор­ки и аля-улю. Но Васи­лий, дед твой, не пустил. Звер­ская была ста­ро­об­ряд­ка, кам­ни пал­кой про­ве­ря­ла, кото­рые ей при­во­зи­ли. Хрясь — если рас­ши­бёт, то тому, кто при­вёз, по гор­бу этой пал­кой. И твер­ди­ла все: китеш­ка, китеш­ка.

— Может, Китеж? Ну, кото­рый вро­де под воду ушёл, а на самом деле, люди древ­ние те, как и све­кровь твоя, под­по­роч­ки в зем­лян­ке (они тоже спе­ци­аль­но их перед смер­тью или перед при­хо­дом вра­га стро­и­ли) у озе­ра топо­ри­ком хрясь, — сдви­нув один гро­мозд­кий науш­ник с уха, пред­по­ло­жил дед. Из отто­пы­рен­но­го это­го науш­ни­ка гря­ну­ла музы­ка, дед кинул их о зем­лю испу­ган­но, как чер­ную жабу, попа­дись она слу­чай­но ему в ладо­ни. Голос из науш­ни­ков пел:
Нам уже не нуж­ны гла­за твои,
Нам уже не нуж­ны гла­за твои,
Побы­ва­ли уже в гла­зах тво­их,
И всё, что нам нуж­но, взя­ли.

— Йех ты, желе­зя­ку цепа­нул, фонит как, — дивил­ся Кутор­кин. — Буд­то антен­на рабо­та­ет.
Мы помол­ча­ли. А Чёр­ная, слы­ву­щая по утвер­жде­ни­ям меха­ни­за­то­ров из сосед­ней дерев­ни ведь­мой, ибо в лун­ные ночи лета­ет над поля­ми и леса­ми в коле­се от трак­то­ра «Бела­русь», ниче­го не ска­за­ла. Толь­ко на паль­цы свои дох­ну­ла: «Ха-а-а‑а».

Чем пахнет космос

В празд­ни­ки дере­вен­ские баб­ки по оче­ре­ди топи­ли баню. Соло­мен­ная, похо­жая на мок­рую кури­цу, она косо­бо­ко тули­лась по ту сто­ро­ну озе­ра. А сра­зу за ней и кра­пи­вой начи­на­лась коч­ко­ва­тая степь да залив­ные луга.

И вот пока мы тас­ка­ли воду, выли­ва­ли в чаны — там, за ста­рым сру­бом с осы­пав­шей­ся из пазов гли­ной, не умол­ка­ли чиби­сы. Бес­тол­ко­вые, хох­ла­тые пти­цы, родив­ши­е­ся, кажет­ся, с един­ствен­ным вопро­сом к суще­ству чело­ве­че­ско­му.

— Чьи вы? Чьи вы? — пища­ли они, с таким импе­ра­ти­вом, над­са­дой и нот­кой тос­ки, буд­то и прав­да знать это им было поза­рез необ­хо­ди­мо и инте­рес­но. Любой ответ — шуточ­ный или серьез­ный был, конеч­но, непра­виль­ный. И они про­дол­жа­ли, не сбав­ляя.

А мы весе­ло рас­плес­ки­ва­ли из ведер в кеды небо. Гада­ли по дыму, какой к сумер­кам будет клев.

Ста­ру­хи мылись. Затем бабуш­ка с тяже­лой одыш­кой, в ноч­нуш­ке до пола, купа­ла нас. Воз­дух в пред­бан­ни­ке изме­рял­ся в про­ми­лях, а соло­ма под нога­ми каза­лась мас­ля­ной.

И уже после в чьей-нибудь избе начи­на­лась гуль­ба.

Дед Кутор­кин по обык­но­ве­нью чудил. Ста­ру­хи вто­ри­ли ему. Миха дрых, а я на гра­ни какой-то зыбу­чей реаль­но­сти слу­шал раз­го­во­ры. И что-то тихо щеко­та­ло от голо­сов внут­ри голо­вы, в теме­ни. Слов­но там, под череп­ной моей короб­кой, ходил, тер­ся о кося­ки мыс­лей кот, выпи­сы­вал вось­мер­ки, тол­кал лбом в бес­ко­неч­ность и при­ят­ны­ми мураш­ка­ми тре­щал, щурил­ся.

После яств и само­го­на, они игра­ли в кар­ты, вспо­ми­на­ли, спо­ри­ли. И если потом шли на воз­дух, то тем все и закан­чи­ва­лось. А если под­да­ва­ли еще малость, то пере­хо­ди­ли в ста­дию песен, а потом по тра­ди­ции пла­ча. Дед не любил это­го, отча­ли­вал.

Конеч­но, в дет­стве мир настоль­ко же пре­уве­ли­чен­но пре­кра­сен, насколь­ко и тра­ги­чен. Все на пре­де­ле. Но когда за плач бра­лись баб­ки, у каж­дой из кото­рых такие неподъ­ем­ные узлы горе­стей и печа­лей на палоч­ке, пере­ки­ну­той через пле­чо, то вооб­ще была пол­ная уве­рен­ность, что все ско­ро кон­чит­ся. Что буду­ще­го нет и мы нико­му не нуж­ны.

«Ничьи мы»!

Обыч­но в этот момент я рыдал, а Миха начи­нал гнус­но пор­тить воз­дух и утвер­ждал потом, засра­нец, что он это вовсе не спе­ци­аль­но.

Или в кухне слу­чай­но брал с пол­ки самую ниж­нюю тарел­ку из стоп­ки. Види­мо, он тоже не выно­сил ни песен, ни пла­ча. Нужен был какой-то дис­со­нанс.

А одна­жды в такой пир нас дома не было, мы туда из леса воз­вра­ща­лись. Сквозь рас­пах­ну­тые рамы эле­гич­но выво­ди­ла Мари­на Журавле­ва «Обла­ка­ми белы­ми, белы­ми».

Потом вклю­чи­ли лам­ба­ду… Име­лась у нас на маг­нит­ной плен­ке такая вот рос­кошь. Бабуш­ка очень даже при­лич­но мог­ла испол­нить это лати­но. Дверь в доща­тый погреб у сосед­ско­го дома была неза­пер­та. Мы загля­ну­ли. От стрехи в темень ухо­ди­ла ужом верев­ка, пока­чи­ва­лась. Когда гла­за при­вык­ли, мы узре­ли бабу Полю.

Она пове­си­лась.

Миха был рас­то­роп­нее, схва­тил ржа­вое лез­вие косы, тор­ча­щей под вен­цом погре­ба, руба­нул по вито­му. Баб­ка сва­ли­лась.

При­бе­жа­ли ста­ру­хи, выну­ли ее и как это ни стран­но, она выжи­ла. Баба Поля сиде­ла на тра­ве воз­ле дома в одном гало­ше, совер­шен­но чум­ная, рас­ка­чи­ва­ю­ща­я­ся еще в ритм верев­ке.

— На губах прям горечь, как угля наелась, — сип­ло почти шепо­том гово­ри­ла она.

Поз­же она пове­да­ет, как лете­ла уже куда-то, как ско­рость была такая, что она от ужа­са при­ку­си­ла язык.

— Эхе-хе, цари­ца небес­ная, — выдох­ну­ла бабуш­ка. Толь­ко она мог­ла с такой инто­на­ци­ей ска­зать эти про­стые сло­ва, что в них, про­из­не­сен­ных, уме­ща­лась целая кни­га под назва­ни­ем «Исход». И весь чело­век — зем­ной и небес­ный.

Баб­ка Поля — тще­душ­ная, сгорб­лен­ная, сухая жила в сосед­нем доме с баб­кой Нюрой, кото­рой при­пи­сы­ва­ли кол­дов­ские навы­ки, и у кото­рой была лошадь по клич­ке Аня, вер­нись.

Анна Михай­лов­на была власт­ная, могу­чая, кру­тая. Баб­ка Поля — вре­ме­на­ми зануд­ная, тихая и веч­но в рабо­те.

Иной раз смот­ришь в поле — стог сена вро­де бы сам по себе идет. А нет. Это баб­ка Поля его на спине воло­чет. А зачем? А нако­си­ла. Сго­дит­ся, чай.

Ей нико­гда не нра­ви­лись наши с Михой прыж­ки с кры­ши амба­ра, на фур­гон-каб­лу­чок «Моск­вич», кото­рый сто­ял без колес и слу­жил наше­му Шари­ку доволь­но про­стор­ной конур­кой. Мы шуме­ли желе­зом. Не нра­ви­лось, как мы в навоз­ной куче запа­ли­ли как-то костер, и из гуд­ро­на в обыч­ном вед­ре с добав­ле­ни­ем козье­го моло­ка пыта­лись состря­пать насто­я­щую жвач­ку. Она вор­ча­ла на наших роди­те­лей:

— Выд­ри­снут одно­го-дво­их (име­лись в виду дети) они потом и вырас­та­ют наха­ла­ми.

А весь тот день она ходи­ла такая нездеш­няя, свет­лая.

Нам была тогда при­тя­га­тель­на смерть, и мы хоте­ли рас­спро­сить ее подроб­ней о поле­те в пет­ле, но не реша­лись.

А вече­ром с дедом Кутор­ки­ным мы ката­лись на сви­нье. Ну, пыта­лись полу­чить родео.

Жир­ная Гла­ша с вися­чим под­бо­род­ком так взбры­ки­ва­ла и когда мы лете­ли прочь, убе­га­ла за амбар. Отту­да высо­вы­ва­лась, смот­ре­ла на нас ниче­го не пони­ма­ю­щи­ми глаз­ка­ми пар­тий­но­го функ­ци­о­не­ра. Буд­то спра­ши­ва­ла:

— Чего вам, гадам, надо-то. Объ­яс­ни­те, я под­на­ту­жусь, сде­лаю.

Мы загна­ли ее, пыла­ю­щую, к деду во двор.

Шел август, даже не шел, а рушил­ся. Звез­да­ми в полынь.

Мы сиде­ли на ска­мей­ке перед домом и счи­та­ли их, не успе­вая зага­дать ниче­го пут­но­го.

— А я в вос­по­ми­на­ни­ях Арм­строн­га читал, — вспо­рол тиши­ну дед, и опять сде­лал вер­ти­каль­ным козы­рек от кар­ту­за, — у наших кос­мо­нав­тов тоже. Что углем там пах­нет, свар­кой и желез­ной доро­гой.

Тихо, неспеш­но, враз­ва­лоч­ку шество­ва­ли друг за друж­кой две мед­ве­ди­цы — боль­шая и помень­ше. Чибис про­ле­тел. Но ниче­го у нас так и не спро­сил.