Володя Липилин в “Зоне” Сергея Довлатова

Куст малины для Сергея Довлатова

Окно кух­ни выхо­дит во двор. На трес­нув­шем под­окон­ни­ке дым­ча­тый кот с поло­ман­ны­ми уса­ми, спи­чеч­ный коро­бок, бан­ка заса­ха­рен­но­го варе­нья, склад­ной нож, потре­пан­ный чис­лен­ник и гра­не­ный ста­кан. В ста­кане, как пуго­ви­цы, малень­кие (на пого­ны) звез­доч­ки. Они слип­лись в комок. Заржа­ве­ли. Не при­го­ди­лись.

Окно кух­ни откры­то. Люд­ми­ла Пет­ров­на Быко­ва слы­шит с ули­цы голо­са:
 — Нет, нет и нет. Хотя так, как ты гово­ришь, тоже, конеч­но, мож­но.

Мужи­ки ремон­ти­ру­ют мото­цикл с пух­лы­ми коле­са­ми в чело­ве­че­ский рост.

Или:
 — А вот дож­дик про­шел, ну, такой, с пузы­ря­ми в лужах, и пла­кать охо­та. От того, что пока еще живешь, — радост­но сооб­ща­ет пожи­лая дама.

Это часть бабуш­кин­ской код­лы вышла на про­гул­ку. У бабу­шек в посел­ке Чинья­во­рык ячей­ка вну­ши­тель­ная. Они состав­ля­ют костяк интел­ли­ген­ции, но запре­ща­ют себя так назы­вать. Не костя­ком, конеч­но. Интел­ли­ген­ци­ей. В празд­ни­ки бабуш­ки тан­цу­ют фокс­трот, поют роман­сы, а ино­гда про­сто пла­чут после 50 грамм выпи­то­го. Потом устра­и­ва­ют потеш­ное чте­ние — допу­стим, Пуш­ки­на на фене. Из нынеш­них або­ри­ге­нов такое не под силу почти нико­му. Нынеш­ние або­ри­ге­ны мел­кие, у них, по выра­же­нию бабу­шек, толь­ко «баб­ло­мер в гла­зах и ника­кой отча­ян­ной жиз­ни. Чтоб наот­машь, что­бы вдрызг.

Мы при­я­тель­ству­ем с Люд­ми­лой Пет­ров­ной уже вто­рой день. У нее тор­же­ствен­ная, как гимн, спи­на и все­гда в кар­мане губ­нуш­ка. Она обо­жа­ет англий­ский фут­бол и бокс (вся­кий). На «три­ко­ло­ре» на то и на дру­гое име­ет годо­вую под­пис­ку.

Люд­ми­ла Пет­ров­на когда-то пер­вая в этом краю про­чла отрыв­ки из пове­сти «Зона». И обо­мле­ла. Писа­тель рас­ска­зал не толь­ко о местах, в кото­рых она, по сути неволь­но, живет с 1963 года, а и о людях, с кото­ры­ми она была зна­ко­ма корот­ко, про­во­ди­ла рабо­чие бесе­ды и пела нера­бо­чие совсем пес­ни.

«Име­на, собы­тия, даты — все здесь под­лин­ное. Выду­мал я лишь те дета­ли, кото­рые несу­ще­ствен­ны. Поэто­му вся­кое сход­ство меж­ду геро­я­ми кни­ги и живы­ми людь­ми явля­ет­ся зло­на­ме­рен­ным. А вся­кий худо­же­ствен­ный домы­сел — непред­ви­ден­ным и слу­чай­ным», — напи­сал он в пре­ди­сло­вии.

Это кажет­ся эпа­таж­ной выход­кой, как здесь гово­рят — пон­том. Когда впер­вые чита­ешь «Зону», дума­ешь: надо же, каки­ми звуч­ны­ми фами­ли­я­ми награ­дил автор геро­ев, не гово­ря уж о топо­ни­мах, кото­рые вооб­ще слов­но клич­ки коро­но­ван­ных воров. Все эти Син­дор, Чир, Иос­сер.

Не может же это суще­ство­вать на самом деле, даже у тако­го зага­доч­но­го наро­да, как коми? Кото­рый, конеч­но, хит­рый и поэ­тич­ный, кото­рый до сих пор исполь­зу­ет для обо­гре­ва в том чис­ле и теп­ло живот­ных, ибо дома стро­ит таким обра­зом, что в ниж­ней их части оби­та­ют овцы, козы, коро­вы, а ввер­ху — они — вол­шеб­ные коми-люди, пью­щие для уто­ле­ния жаж­ды злю­щую про­тер­тую с солью и моло­ком редь­ку.

Но нет, ока­зы­ва­ет­ся, назва­ния посел­ков реаль­ны. Вот они. Мы ездим по их полын­ным жел­тым доро­гам. То и дело топим «уазик» в рос­кош­ных лужах, вымо­ка­ем до поя­са, и хму­рый води­тель раз­го­ва­ри­ва­ет сам с собою:

— А я гово­рил, что пере­док не рабо­та­ет!? Гово­рил.

Извест­но, что Довла­тов попал в над­зи­ра­те­ли в 1962‑м совсем не слу­чай­но, он попал туда по спец­на­бо­ру Внут­рен­них войск , будучи отчис­лен­ным «за неуспе­ва­е­мость» из уни­вер­си­те­та.

«Мы сошли на стан­ции Чинья­во­рык, затем три часа тряс­лись в гру­зо­ви­ке, еще два шли пеш­ком по узень­кой тро­пин­ке до лагер­ных ворот».

Наш про­вод­ник Антон Алек­се­е­вич Огне­вой, вете­ран служ­бы охра­ны, не настоль­ко, прав­да, вете­ран, что­бы пом­нить служ­бу Довла­то­ва, но мог бы запро­сто устра­и­вать тут по тек­сту какие-нибудь кве­сты.

Утром мы ходи­ли к остат­кам ШИЗо , где Довла­тов, вер­нее его про­то­тип Борис Али­ха­нов, был над­зи­ра­те­лем.

«Там содер­жа­лись про­ви­нив­ши­е­ся зеки. Это были свое­об­раз­ные люди. Что­бы попасть в штраф­ной изо­ля­тор лаге­ря осо­бо­го режи­ма, нуж­но совер­шить какое-то фан­та­сти­че­ское зло­де­я­ние. Как ни стран­но, это уда­ва­лось мно­гим. Тут дей­ство­ва­ло нечто про­ти­во­по­лож­ное есте­ствен­но­му отбо­ру.

Про­ис­хо­дил кон­фликт ужас­но­го с еще более чудо­вищ­ным. В штраф­ной изо­ля­тор попа­да­ли те, кого даже на осо­бом режи­ме счи­та­ли хули­га­на­ми… Долж­ность Али­ха­но­ва была поис­ти­не сучьей».

От изо­ля­то­ра, прав­да, оста­лась одна толь­ко сте­на с ржа­вы­ми две­ря­ми. Так инте­рес­но: сто­ит сте­на, а сза­ди — дож­дик моро­ся­щий по вет­кам тай­ги накра­пы­ва­ет. Всю­ду рас­тут иван-чай да люпи­ны, пре­крас­ная кра­пи­ва и лопу­хи вели­чи­ной с газе­ту. В Коми лето еще! Ров перед ШИЗО, через кото­рый были мост­ки и по ним же в кон­це пове­сти вели Али­ха­но­ва, пре­вра­тил­ся в доволь­но глу­бо­кую и быст­рую реч­ку. Я раз­бе­га­юсь и пры­гаю, ноги едут по жир­ной гря­зи­ще, уже ищешь гла­за­ми, куда кинуть рюк­зак, но подош­ва упи­ра­ет­ся в при­ко­пан­ный ото­рван­ный засов, караб­ка­ешь­ся даль­ше. Под­пол­ков­ник Роман Алек­сан­дро­вич Демен­ков за мною. Про­вод­ник оста­ет­ся на пес­ча­ном хол­ме.

А мы ходим по раз­ва­ли­нам — то лож­ку алю­ми­ни­е­вую най­дем, то мокрое кры­ло бабоч­ки.

— Через год все будет по-дру­го­му, а через пять лет вооб­ще ниче­го тут не будет, — зага­доч­но гово­рит под­пол­ков­ник.

Лаге­ря, что начи­на­ют­ся отсю­да в неко­то­ром роде наслед­ни­ки, про­дол­жа­те­ли не геро­и­че­ски леген­дар­но­го Усть­вым­ла­га. Чинья­во­рык — это такие тюрем­ные воро­та, откры­ва­ю­щие путь в тай­гу, к десят­кам зон, опи­сан­ных раз­ны­ми сло­вес­ни­ка­ми.

«Воро­та» воз­ник­ли вбли­зи желез­но­до­рож­но­го полот­на в 1941‑м. Москве, ну и стране, нуж­ны были дро­ва, тес, гор­бы­ли. Здесь это­го было в достат­ке, а глав­ное, были такие спец­лю­ди, кто мог день и ночь этот лес у зем­ли отби­рать и им за это ниче­го не было. В Коми вооб­ще, чего ни кос­нись, все свя­за­но с зека­ми: доро­ги, горо­да. В смыс­ле, все это было ими постро­е­но. Вол­шеб­ным коми-людям все это не нуж­но, тюрь­мы тоже.

Сра­зу по при­ез­ду Довла­тов был направ­лен в шко­лу над­зор­со­ста­ва под Роп­чу.

И мы туда едем.

— Вооб­ще-то это немно­го уди­ви­тель­но, что он сюда попал. Пусть даже по спец­на­бо­ру. В ВОХ­Ру бра­ли обыч­но людей без рефлексии.Хотя в то еще вре­мя слу­чай­но попа­да­ли и худож­ни­ки раз­ные, скуль­пто­ры — чека­ну­тые, в общем, созда­ния. Поз­же ста­ли толь­ко из Сред­ней Азии брать.

— Поче­му?

— А для них это был празд­ник. Сбе­жать с катор­ги хлоп­ко­вых полей. Они были испол­ни­тель­ны и дол­го нико­гда ни о чем не дума­ли.

Под Роп­чей еще сохра­нил­ся камен­ный гараж с моза­ич­ным пан­но, где радост­ный Гага­рин, спут­ни­ки и крей­сер «Авро­ра». Зачем такое в гара­же? Кто рас­ска­жет теперь? Баня, часть хоз­по­стро­ек, мед­пункт, сле­сар­ка. Остал­ся про­гу­лоч­ный дво­рик с небом, зана­ве­шен­ным колюч­кой, сту­пе­ни, порос­шие мхом, кото­рые ведут на мост­ки над­зи­ра­те­ля. В каме­рах пря­мо из зем­ля­но­го пола рас­тет мали­на. Мои про­во­жа­тые маши­наль­но сры­ва­ют яго­ды и заки­ды­ва­ют в рот.

Чуть даль­ше — одно из зда­ний лесо­бир­жи.

«Я в тот раз оста­но­вил­ся на ужа­сах лагер­ной жиз­ни. Не важ­но, что про­ис­хо­дит кру­гом. Важ­но, как мы себя при этом чув­ству­ем. Посколь­ку любой из нас есть то, чем себя ощу­ща­ет.

Я чув­ство­вал себя луч­ше, неже­ли мож­но было пред­по­ла­гать. У меня нача­лось раз­дво­е­ние лич­но­сти. Жизнь пре­вра­ти­лась в сюжет.
Я хоро­шо пом­ню, как это слу­чи­лось. Мое созна­ние вышло из при­выч­ной обо­лоч­ки. Я начал думать о себе в тре­тьем лице.

Когда меня изби­ва­ли око­ло Роп­чин­ской лесо­бир­жи, созна­ние дей­ство­ва­ло почти невоз­му­ти­мо: “Чело­ве­ка изби­ва­ют сапо­га­ми. Он при­кры­ва­ет реб­ра и живот. Он пас­си­вен и ста­ра­ет­ся не воз­буж­дать ярость масс… Какие, одна­ко, гнус­ные физио­но­мии! У это­го тата­ри­на вид­ны свин­цо­вые плом­бы…”

Кру­гом про­ис­хо­ди­ли жут­кие вещи. Люди пре­вра­ща­лись в зве­рей. Мы теря­ли чело­ве­че­ский облик — голод­ные, уни­жен­ные, изму­чен­ные стра­хом.

Мой плот­ский состав изне­мо­гал. Созна­ние же обхо­ди­лось без потря­се­ний.

Види­мо, это была защит­ная реак­ция. Ина­че я бы помер от стра­ха.

Когда на моих гла­зах под Роп­чей заду­ши­ли лагер­но­го вора, созна­ние без­от­каз­но фик­си­ро­ва­ло дета­ли».

Рядом с кры­той щепой сушиль­ней несколь­ко сосен, не усту­па­ю­щих высо­той над­зи­ра­тель­ской выш­ке. Внут­ри — сейф с облуп­лен­ной крас­кой, какие-то фля­ги, боч­ки. И после столь­ких лет виз­жа­ния пило­ра­мы — убий­ствен­ная тиши­на, кото­рую в сле­ду­ю­щий раз чело­ве­че­ское ухо может услы­шать раз­ве что в гро­бу. Про­стран­ство как буд­то вос­пол­ня­ет когда-то ото­бран­ное.

За сос­на­ми реч­ка, в реч­ке мно­го солн­ца, в реч­ке рух­нув­ший доща­тый мост. Воз­мож­но, на том самом месте, где изби­ва­ли пять­де­сят с лиш­ним лет назад писа­те­ля, дядь­ка соби­ра­ет гри­бы. Пол­ную кеп­ку под­оси­но­ви­ков настру­гал, а еще два ведер­ка из-под май­о­не­за.

Едем в Иос­сер. Посе­лок еще суще­ству­ет, а вме­сто коло­нии осо­бо­го режи­ма — бере­зо­вая поросль, фун­да­мент.

— Все же инте­рес­но, как быст­ро уби­ра­ет­ся с лица зем­ли при­сут­ствие чело­ве­ка, — гово­рит Огне­вой. — Осо­бен­но такое. Вмиг зарас­та­ет бурья­ном, дере­вья­ми. Как буд­то не хочет пом­нить.

Солн­це ушло за гори­зонт, но свет его еще дол­го тлел в вер­хуш­ках берез на даль­нем при­гор­ке, мед­лил. Как буд­то перед ухо­дя­щим поез­дом чья-то про­щаль­ная ладонь на щеке.

За окном кух­ни сараи, кры­тые толем, пики со скво­реч­ни­ка­ми, соба­чья жизнь в буд­ке с зева­ю­щим вол­ко­да­вом, а чуть выше крыш, вда­ле­ке, желез­но­до­рож­ная насыпь. Прой­дет ско­рый пас­са­жир­ский — утрен­ний кофе пора пить, оди­но­кий манев­ро­вый теп­ло­воз про­ка­тит­ся, колы­хая, как чер­ный флаг, дым над тру­бой, — пора в пали­сад­ник: там на гряд­ках лук, чес­нок, а глав­ное — маль­вы выше любо­го чело­ве­ка.

Люд­ми­ла Пет­ров­на так и гово­рит:

— Все ерун­да, глав­ное — погля­ди, какие выма­ха­ли у меня маль­вы.

Сего­дня она не спа­ла пол­но­чи. После наше­го при­хо­да рас­вспо­ми­на­лась, рас­чув­ство­ва­лась. И кори­ла себя, что губы не маз­ну­ла, что пари­чок не наце­пи­ла. И вооб­ще ей непо­нят­но: при чем тут она?

Я гово­рю, что все попра­ви­мо. Буду ждать ее у крыль­ца в шесть вече­ра.

Люд­ми­ла Пет­ров­на из тех людей, кото­рые вот как-то необ­хо­ди­мы. Мно­гим. Так быва­ет: уви­дишь чело­ве­ка и пой­мешь, что он необ­хо­дим, нужен. И не толь­ко тебе.

Вче­ра она гово­ри­ла:

— Я — нату­ра ухо­дя­щая, если уже не ушед­шая. Часть моей жиз­ни про­шла в горо­дах, кото­рых нет уже. Роди­лась в Ста­лин­гра­де, учи­лась в Ленин­гра­де, потом с мужем какое-то вре­мя в Сверд­лов­ске жила.

Ее папа постро­ил ста­ди­он «Ротор», там есть мед­ная мемо­ри­аль­ная дос­ка, кото­рую часто вору­ют. Семья была спор­тив­ная. Бас­кет­бол, лег­кая атле­ти­ка, кон­ная выезд­ка.

В Ленин­гра­де окон­чи­ла хими­ко-фар­ма­цев­ти­че­ский факуль­тет.

— Може­те себе пред­ста­вить? Уди­ви­тель­ная была жизнь там. Теат­ры, кино. В оче­ре­ди за сосис­ка­ми сто­я­ла за Рай­ки­ным. Толь­ко я две бра­ла, а он два кило, улы­ба­ет­ся она.

— А в 63‑м, по окон­ча­нии, направ­ле­ние сюда полу­чи­ла. Сна­ча­ла обра­до­ва­лась: буду уни­жен­ных и оскорб­лен­ных учить химии и лечить.

— А потом?

— А потом не очень. Зима при­шла. Помни­те, как в «Зоне» капи­тан Его­ров при­вез сюда себе жену из Сочи, она просну­лась, а в умы­валь­ни­ке в квар­ти­ре вода замерз­ла? Очень точ­ный эпи­зод. Раз­ве­ши­вать нюни было нель­зя, мы пони­ма­ли, что толь­ко сам, сам можешь здесь кон­стру­и­ро­вать вокруг себя ощу­ще­ния. Пом­ню, из Мали­нов­ки в Роп­чу на каб­лу­ках вече­ром в клуб. Выхо­дишь после рабо­ты и идешь. Там потан­цу­ешь — и в обрат­ный путь. Как раз к утру будешь.

— С про­во­жа­ты­ми, есте­ствен­но?

— Ну, милый мой. Мол­чи, грусть. Харак­тер был — атом­ный. За офи­це­ра я замуж нико­гда не хоте­ла… Хотя и был офи­цер. И не офи­цер был. Я девуш­ка озор­ная, горя­чая. А выби­рать тут нико­гда осо­бо-то не из кого было. Все бра­вые уж рас­хва­та­ны. У меня же казац­кие кро­вя. Дедуш­ка гово­рил: тебя толь­ко крас­но­ар­мей­ским шты­ком к две­ри при­гвоз­дить, тогда ты жена будешь. Вот я и бега­ла какое-то вре­мя туда-сюда.

— То есть химии-то не было, что­бы унес­ло вот?

Она помол­ча­ла.

— За доб­ро­ту, пожа­луй, откры­тость, вер­ность вышла. Он инже­нер был. Лес­ной про­мыш­лен­но­сти. В первую брач­ную ночь поса­дил на буль­до­зер и как дал по лес­ным уха­бам, чтоб, гово­рит, зна­ла, за кого замуж вышла.

Над кры­шей сарая про­шел теп­ло­воз. Пес звяк­нул цепью.

Люд­ми­ла Пет­ров­на, как кош­ку, погла­ди­ла левую руку.

— Весе­лье было зна­ешь когда? Когда пила.

— Про­сти­те?

— А что ты удив­ля­ешь­ся? Я — фар­ма­цевт глав­ный. Все таб­лет­ки-лекар­ства у меня под зам­ком, спирт. Вот тогда был, как тут гово­ри­ли, сеанс.

В ее устах это зву­ча­ло необыч­но. Это такое рос­ко­ше­ство — не поль­зо­вать­ся до поры сло­вом, когда ты уме­ешь им поль­зо­вать­ся. Оно как буд­то кон­цен­три­ру­ет­ся в тебе и про­из­не­сен­ное, теп­лое, как парок изо рта, озна­ча­ет гораз­до боль­ше, чем у иных целая тира­да.

— А муж что же?

— Он очень поря­доч­ный был чело­век. Ой, милый мой, тут такое было, все не рас­ска­зать. Скаль­пы сни­ма­ли с людей, и голо­вы отре­за­ли, в фут­бол ею на Иос­се­ре игра­ли. Туда чуть ли не тан­ки хоте­ли уже вво­дить. А от алко­го­лиз­ма лечи­ла офи­це­ров. Вро­де рез­ко нель­зя пре­кра­щать, и на посте­пен­ные нуж­ды мне дава­ли, допу­стим, ящи­ка два. Кто кого лечил?- про­из­но­сит на вдо­хе.

По шифер­ной кры­ше даль­не­го сарая ска­ти­лось и упа­ло в тра­ву поспев­шее ябло­ко.

— Это был оше­ло­ми­тель­ный мир, и столь­ко вме­ща­лось в то вре­мя и пло­хо­го, и хоро­ше­го. Сей­час при всем жела­нии это невоз­мож­но: про­стран­ство оста­лось вро­де бы то же, а вре­мя спрес­со­ва­лось или ску­ко­жи­лось. Не понять. Столь­ко мы тогда успе­ва­ли.

— Да, Довла­тов вот кучу писем родне писал, сти­хи пач­ка­ми, а еще умуд­рял­ся на губе сидеть, на выш­ке сто­ять.

— Вот-вот. В сере­дине вось­ми­де­ся­тых где-то в жур­на­ле «Роди­на» опуб­ли­ко­ва­ли отрыв­ки с пись­ма­ми под еди­ным назва­ни­ем «Зона». Назва­ние меня заин­те­ре­со­ва­ло. Я про­чла и уди­ви­лась. Это же про наши места. И не про­сто места, а люди, упо­мя­ну­тые в пове­сти, я с ними рабо­та­ла. Капи­тан При­ще­па, дядя Леня Токарь, инспек­тор само­обо­ро­ны Тороп­цев на Роп­че, кото­рый ска­зал Довла­то­ву, когда тот выпус­кал­ся из шко­лы над­зор­со­ста­ва: «Запом­ни, сынок. Мож­но спа­стись от ножа, мож­но бло­ки­ро­вать топор. Мож­но все, но если мож­но бежать — беги и не огля­ды­вай­ся». Вот они пря­мо вче­ра еще были живые. Капи­та­на При­ще­пу я доволь­но хоро­шо зна­ла, мы даже выпи­ва­ли вме­сте в ком­па­нии. Он такой и был. И вооб­ще, вро­де бы вещь худо­же­ствен­ная, а там почти все прав­да. От это­го худо­же­ствен­ное ста­но­вит­ся в сто крат эмо­ци­о­наль­нее, что ли.

По-над кры­шей про­шел товар­няк.

Люд­ми­ла Пет­ров­на идет кол­до­вать в свой малень­кий ого­род, гово­рит через забор.

— Тер­петь не мог­ла эту зем­лю, рабо­ту на ней. А муж любил. И вот теперь меня буд­то под­ме­ни­ли. Не умею, а копа­юсь все рав­но. Я как бы изви­ня­юсь, что ли, перед ним?

Муж Люд­ми­лы Пет­ров­ны, два сро­ка еди­но­глас­но и без­ого­во­роч­но изби­рав­ший­ся гла­вой адми­ни­стра­ции посел­ка Чинья­во­рык, про­ло­жил по ули­цам асфальт, постро­ил несколь­ко домов, рекон­стру­и­ро­вал шко­лу.

— А где же клуб, кото­рый соору­жал Довла­тов? — инте­ре­су­юсь у нее.

— Сго­рел, — гово­рит. И, пораз­мыс­лив, добав­ля­ет: — Сего­дня годов­щи­на. Одна желе­зя­ка оста­лась, в кото­рую когда-то афи­шу встав­ля­ли.

Я отыс­кал желе­зя­ку. Над пустой рамой четы­ре метал­ли­че­ские бук­вы: «кино».

«…И все же я бла­го­да­рен судь­бе за эти годы. Впер­вые я затор­мо­зил и огля­дел­ся. Впер­вые обмер, потря­сен­ный глу­би­ной и раз­но­об­ра­зи­ем жиз­ни. Впер­вые поду­мал:
“Если я не заме­чал это­го рань­ше, то сколь­ко же чело­ве­че­ско­го горя про­нес­лось мимо?!” То, что мне каза­лось важ­ным, ото­шло на зад­ний план. То, что пред­став­ля­лось мало­су­ще­ствен­ным, засло­ни­ло гори­зонт… Я понял — чело­век спо­со­бен на все, и в дур­ном, и в хоро­шем. Я понял, ад — это мы сами. Толь­ко не хотим это­го заме­чать. И еще я узнал самое глав­ное. То, ради чего сто­и­ло пере­жить эти годы. Я узнал, что в мире царит рав­но­ве­сие. Кош­мар­ное и заме­ча­тель­ное, смеш­ное и печаль­ное — тянут­ся в еди­ной упряж­ке. Я убе­дил­ся, что люди носят мас­ки. Мас­ки быва­ют самые раз­ные. Мас­ка набож­но­сти и мас­ка дол­го­тер­пе­ния. Мас­ка учти­во­сти и мас­ка люб­ви. Мас­ка сове­сти, юмо­ра, интел­лек­та. Эти мас­ки при­рос­ли к нашим лицам. Но я‑то знал — сут­ки лесо­по­ва­ла, и два­дцать веков циви­ли­за­ции бес­след­но уле­ту­чат­ся. И оста­нет­ся чело­век без мас­ки, твой двой­ник.

Лагерь навя­зал мне целый ряд про­стых, оскор­би­тель­ных истин:
Все­гда готовь­ся к худ­ше­му — не оши­бешь­ся. Забудь о чело­веч­но­сти. Этот фрукт здесь не рас­тет. Не уни­жай­ся до просьб. Бери, если можешь, сам, а если — нет, то при­тво­ряй­ся рав­но­душ­ным. Не бой­ся смер­ти. Пока мы живы, смер­ти нет. А смерть при­дет, мы будем дале­ко. Верь одно­му себе. И то не до кон­ца. А глав­ное, все­гда бей пер­вым».

С язы­ка коми «Чинья­во­рык» пере­во­дит­ся как «бре­вен­ча­тый длин­ный сарай, сто­я­щий на бере­гу реки, для суш­ки рыбы». Имен­но в это посе­лок мед­лен­но, но вер­но пре­вра­ща­ет­ся.

Зоны, кото­рые опи­сы­вал Сер­гей Довла­тов, в кото­рых слу­жил, почти все сего­дня порос­ли репьем и кра­пи­вой. Нет, не то что­бы ста­ло мень­ше в стране пре­ступ­ле­ний, про­сто вез­ти сюда заклю­чен­ных нерен­та­бель­но, сами коло­нии не отве­ча­ют меж­ду­на­род­ным стан­дар­там, тюрем­но­му ГОСТу. Да и делать здесь уже, по сути, нече­го: что­бы открыть про­из­вод­ство — необ­хо­ди­мы вло­же­ния, а это, как гово­рит мой ново­ис­пе­чен­ный чинья­во­рык­ский при­я­тель Сере­жа Бузон, ссы­кот­но.

Лес, до кото­ро­го мож­но было лег­ко и бес­плат­но добрать­ся, за семь­де­сят с лиш­ним лет поре­дел; что­бы добы­вать даль­ний, таеж­ный, нуж­ны доро­ги, про­чая инфра­струк­ту­ра.

— Пони­ма­ешь, все какое-то вре­мен­ное, — гово­рит Сере­га Бузон.

У Сере­ги пятер­ни — как листы шифе­ра, он упо­треб­ля­ет мно­го слов, запре­щен­ных Гос­ду­мой.

Судь­ба Сере­ги для здеш­них мест ста­ти­сти­че­ски баналь­на. Полу­чил пятер­ку, сел, вышел, осел. Впро­чем, нет. При­сут­ству­ет в его исто­рии и налет блат­но­го роман­тиз­ма.

— У меня жена мусор, — гово­рит он, почти рису­ясь. — Я с одной сто­ро­ны колюч­ки был, она — с дру­гой. Позна­ко­ми­лись, то-се. Я и остал­ся. Сын один­на­дца­тый класс окон­чил, дочь — три года. Самая креп­кая семья зна­ешь какая?

Отве­та он и не ждет.

— Такая, где пол­го­да жену не видишь. Вот я, напри­мер. Пол­го­да зим­ник к Бело­му морю про­кла­ды­ваю. Мерз­ну, коче­нею, зато пол­мил­ли­о­на полу­чу, при­ез­жаю — празд­ник че ты. А ско­ро вооб­ще дадут сер­ти­фи­ка­ты, и мы отсю­да сва­лим.

«Сер­ти­фи­кат» в этих местах управ­ля­ю­щее, обна­де­жи­ва­ю­щее, самое слад­кое сло­во. По гос­про­грам­ме каж­дый север­ный житель име­ет пра­во полу­чить такой сер­ти­фи­кат на жилье и уехать куда ему забла­го­рас­су­дит­ся, навстре­чу луч­шей жиз­ни.

Прав­да, для это­го нуж­но, чтоб ты жил в некой хала­бу­де и непре­мен­но в какой-либо выда­ю­щей­ся север­ной дыре. Вот поэто­му и ску­па­ют тут рух­лядь сто­рон­ние. Пожи­вут год-два, а еще фик­тив­но раз­ве­дут­ся.

— Тош­но­та кру­гом. Вишь, все спут­ни­ко­вых антенн пона­ве­ша­ли, щели в полу, как у Довла­то­ва ска­за­но, — собак мож­но через них в дом при­гла­шать, зато — «Три­ко­лор».

Сере­га каж­дый вечер под­шо­фе, пред­ла­га­ет мне поче­му-то ока­зать могил­ку зека в тай­ге, за кото­рой кто-то уха­жи­ва­ет.

— Тут кру­гом одни моги­лы. Я с тестем стал в под­по­ле погреб рыть года четы­ре назад — череп выко­пал, кости. Меж­ду про­чим, чело­ве­чьи.

— А где же все над­зи­ра­тель­ские выш­ки? — инте­ре­су­юсь.

— Где, где. Щас ска­жу. Спи­ли­ли, ты че. Они ж на балан­се были. Зоны загну­лись. Пред­став­ля­ешь, толь­ко в Чинья­во­ры­ке когда-то содер­жа­лось боль­ше тыся­чи чело­век. А теперь — 140. И типа в коло­нии-посе­ле­нии выш­ки не нуж­ны.

Под­пол­ков­ник Роман Алек­сан­дро­вич Демен­ков эти све­де­ния под­твер­жда­ет:

— До недав­не­го вре­ме­ни ста­ви­ли заклю­чен­ных из коло­ний-посе­ле­ний на эти выш­ки, чтоб сле­ди­ли за поряд­ком. При­шла дирек­ти­ва, что мы деле­ги­ру­ем адми­ни­стра­тив­ные пол­но­мо­чия заклю­чен­ным. При­шлось сне­сти.

В послед­нее перед отъ­ез­дом утро, на рас­све­те через поки­ну­тые бара­ки, где косые на пет­лях две­ри, иду к Сере­ге попро­щать­ся. Он, сон­ный, курит и пря­чет по-зонов­ски ого­нек в кулак. На кула­ке его накол­ка — неудач­но све­ден­ное имя. Туман сло­я­ми лежит над тай­гой. Про­хо­дя­щие мимо жен­щи­ны инте­ре­су­ют­ся: а чего это мы уже два дня тут сни­ма­ем?

— Кино, — хрип­ло гово­рит Бузон.

— Ага, сни­ми­те мусор наш, мэр­ша вооб­ще при­фи­ге­ла — бара­ки на дро­ва про­да­ет, а мусор потом не уби­ра­ет. И посмот­ри­те, сколь­ко раз­ве­лось собак.

— Да вооб­ще, — напи­ра­ет Сере­га. — Зажра­лись. Вол­ко­да­вы им уже не блю­до, а коза не барыш­ня. Совсем обнаг­лел чело­век, — паяс­ни­ча­ет он.

Потом гово­рит:
 — А прав­да, собак есть вооб­ще пере­ста­ли, и козы при­об­ре­ли на мор­ды наг­ло­ва­тый отте­нок, не пялит их никто.

Мы идем с Сере­гой к реке, через нее кри­вень­кий мостик. Коче­гар дядь Боря, с кото­рым обща­лись вче­ра, удит хари­уса. Там, за мостом, где когда-то был вывод­ной кори­дор и Довла­тов водил по нему осо­бо опас­ных на рабо­ту, теперь кар­то­фель­ные поля. Все цве­тет, щебе­чут пти­цы.

— Зна­ешь, че я тебе ска­жу. Все идет как идет. Думаю, сего­дня тут Довла­тов не пожи­вил­ся бы ни строч­кой. Не о чем писать. Серя­ти­на, блин, одна. Харак­те­ров нет. Какие это, слышь, пре­ступ­ни­ки. Не зло­деи, а шелу­понь.
Мы пере­хо­дим мост.

На тро­пин­ке юро­ди­вый Вова. Он под­ни­ма­ет пла­сты цве­ту­ще­го, разо­гре­то­го солн­цем пар­но­го кле­ве­ра и зажму­ри­ва­ет­ся.

— Дру­гая, совсем дру­гая жизнь, — буб­нит он. Шум­но вды­ха­ет и зажму­ри­ва­ет опять гла­за.

Когда мы, набрав штук шесть белых, воз­вра­ща­ем­ся обрат­но, Вова сидит у моста и задум­чи­во гово­рит:

— Сто­ит коро­ва на лугу и писи­ет. Вот так и чело­век: живет, живет да помрет.

Источ­ник