Памяти Александра Бердюгина

На про­тя­же­нии деся­ти лет Алек­сандр Нико­ла­е­вич руко­во­дил нашей ком­по­зи­тор­ской орга­ни­за­ци­ей. Бла­го­да­ря ему в 1989 году она вос­со­зда­ва­лась, до это­го в дея­тель­но­сти ком­по­зи­тор­ской орга­ни­за­ции были слож­но­сти. С сере­ди­ны 50‑х она была лише­на авто­но­мии, и фор­маль­но Куй­бы­шев­ско­го сою­за ком­по­зи­то­ров, осно­ван­но­го в годы вой­ны Д. Шоста­ко­ви­чем, в эти годы не суще­ство­ва­ло. Ком­по­зи­то­ры, конеч­но, суще­ство­ва­ли, толь­ко при­пи­сы­ва­лись они к сара­тов­ской орга­ни­за­ции.

За 25 лет рабо­ты в Сама­ре (1974 – 1999) Бер­дю­гин зано­во создал не толь­ко ком­по­зи­тор­ский союз. Во мно­гом бла­го­да­ря ему Сама­ре было явле­но новое мыш­ле­ние. Ретро­гра­ды него­до­ва­ли: отказ от тра­ди­ции, уход в дебри совре­мен­но­го язы­ка?!

Пере­ли­сты­ваю стра­ни­цы газет два­дца­ти­лет­ней дав­но­сти. Там – отго­лос­ки этих дис­кус­сий. Алек­сандр Бер­дю­гин про­ком­мен­ти­ро­вал их так: «Ком­по­зи­тор не дол­жен забы­вать, что он рабо­та­ет для слу­ша­те­лей. Но он не может гово­рить сего­дня язы­ком веко­вой дав­но­сти. Я не пишу аван­гард­ной музы­ки. Аван­гард про­сто отри­ца­ет все, что ему пред­ше­ство­ва­ло. А это путь в тупик. У меня же дру­гой прин­цип: все, что было до меня, – мое. Я исполь­зую и але­а­то­ри­ку, если без нее не обой­тись, и доде­ка­фо­нию. Но я вовсе не отка­зы­ва­юсь и от мело­дии, и от тональ­но­сти».

Дей­стви­тель­но, Бер­дю­гин – автор и почтен­ных ака­де­ми­че­ских сим­фо­ний, фор­те­пи­ан­ных кон­цер­тов, вокаль­ных цик­лов, и инте­рес­ной, ост­ро­ум­но постро­ен­ной элек­трон­ной музы­ки. Алек­сандр Нико­ла­е­вич не отда­вал пред­по­чте­ние чему-то одно­му. По каким путям вела его Муза? Спра­ши­ва­ли его. Он отве­чал: «Всю жизнь ком­по­зи­тор пишет одно и то же сочи­не­ние. Про­сто оно раз­де­ле­но на части: сим­фо­нии, сона­ты, кон­цер­ты и т. д. А всё вме­сте – это его мир музы­ки. Если пред­ста­вить этот мир в виде моза­и­ки, а каж­дое сочи­не­ние в каче­стве ее фраг­мен­та, то мож­но за жизнь не успеть запол­нить все про­стран­ство. Ну а тема это­го моза­ич­но­го полот­на тоже одна – чело­век и его отно­ше­ния с миром».

Како­вы же были Саши­ны «отно­ше­ния с миром»?

«При­хо­ди ко мне домой, послу­ша­ем мои элек­трон­ные сочи­не­ния на хоро­шей аппа­ра­ту­ре». Я при­шла. Саша выдал мне науш­ни­ки. Поста­вил ком­по­зи­цию, в кото­рой некие элек­трон­ные про­стран­ствен­ные фан­то­мы обо­шли вокруг меня по часо­вой стрел­ке и, захло­пав вир­ту­аль­ны­ми кры­лыш­ка­ми, унес­лись вверх по диа­го­на­ли. «Уле­те­ли?» – спро­сил ком­по­зи­тор, про­на­блю­дав, как я пово­ра­чи­ва­юсь вослед элек­трон­ным мон­стри­кам.

«При­хо­ди к нам на пирог». При­шла. Тама­ра, жена Саши, испек­ла исклю­чи­тель­но вкус­ный пирог. Жуем. А в сосед­ней ком­на­те дочь Маша игра­ет Кон­церт Гри­га. Игра­ет на ред­кость хоро­шо, и с тру­дом верит­ся, что ей толь­ко три­на­дцать лет.

Может, за два­дцать-трид­цать лет мно­гое сдви­ну­лось в фор­те­пи­ан­ной педа­го­ги­ке, но тогда неко­то­рый инфан­ти­лизм был при­сущ и аппа­ра­ту, и мыш­ле­нию под­рас­та­ю­ще­го поко­ле­ния. Сидя на мно­го­чис­лен­ных дет­ских кон­кур­сах, каж­дый год полу­ча­ли бес­ко­неч­ных «ежи­ков», выпол­за­ю­щих на стра­нич­ки нот­ных руко­пи­сей. Поли­ва­ли их «дож­ди­ки». Что обще­го у дож­ди­ков и ежи­ков? Колю­чие малень­кие дис­со­нан­си­ки. Про­сто и невзыс­ка­тель­но. Но зло­бо­днев­но! Хотя какая зло­бо­днев­ность в бес­ко­неч­но моро­ся­щих музы­каль­ных дож­ди­ках.

Эти­ми пьес­ка­ми покры­ва­лась потреб­ность в совре­мен­ном язы­ке. Воз­му­ща­ясь задер­жав­ши­ми­ся в сво­ем раз­ви­тии авто­ра­ми, Саша гово­рил: я в свои 13 лет при­мер­но вот что писал – и играл нечто бур­но вир­ту­оз­ное, напо­ми­на­ю­щее шопе­нов­ские скер­цо. Это­му лег­ко вери­лось: у пиа­ни­стов-вир­ту­о­зов в под­рост­ко­вом воз­расте уже сфор­ми­ро­ва­но мас­штаб­ное мыш­ле­ние, с опо­рой на хоро­шее вла­де­ние инстру­мен­том. Из пиа­ни­сти­че­ской ода­рен­но­сти рож­да­ет­ся ода­рен­ность ком­по­зи­тор­ская. А ком­по­зи­тор­ский дар поз­во­ля­ет уви­деть фор­те­пи­ан­ную музы­ку во всем ее дра­ма­тур­ги­че­ском блес­ке.

Вот, пом­нит­ся, Бер­дю­гин дал в Сама­ре неза­бы­ва­е­мый кон­церт с огром­ной шопе­нов­ской про­грам­мой. Вхо­ди­ли в нее и все четы­ре бал­ла­ды, и Вто­рая сона­та, и этю­ды: про­грам­ма мало того, что длин­ная, тре­бо­ва­ла она и огром­ной экс­прес­сии, и боль­шой душев­ной отда­чи, и уме­ния услы­шать что-то созвуч­ное ком­по­зи­тор­ско­му замыс­лу. А зал ждет и чего-то ново­го, отхо­дя­ще­го от стан­дарт­ных трак­то­вок. Смот­рит такая про­грам­ма жалоб­ны­ми и жду­щи­ми гла­за­ми на испол­ни­те­ля: пой­ми меня! Встань со мною вро­вень! Напи­тай сво­ей живой кро­вью!

Пиа­нист Бер­дю­гин не пожа­лел на шопе­нов­ский вечер ни духов­ных, ни душев­ных сил. То дра­ма­ти­че­ское напря­же­ние, та тра­ги­че­ская заост­рен­ность музы­каль­ных обра­зов, кото­рые вопло­ща­лись в музы­ке Бер­дю­ги­на, были слыш­ны и в его испол­ни­тель­ских кон­цеп­ци­ях. В част­но­сти, напри­мер, пора­зил тогда нас всех совер­шен­но необыч­ный, боль­ше ни у кого не слы­шан­ный финал Сона­ты. Как извест­но, там после Похо­рон­но­го мар­ша преды­ду­щей части совер­шен­но про­па­да­ет мело­дия. Оста­ют­ся кру­тя­щи­е­ся, как вихрь во пра­хе, пас­са­жи. Что это? Пусто­та смер­ти, пол­ное оди­но­че­ство, ледя­ной ветер, сви­стя­щий над клад­би­щем? Так эту послед­нюю часть сона­ты вос­при­ни­ма­ют прак­ти­че­ски все испол­ни­те­ли и слу­ша­те­ли, все ком­мен­ти­ру­ю­щие ее музы­ко­ве­ды. Саша гово­рил: «Это не оди­но­че­ство и не пусто­та. Это слов­но огром­ная мясо­руб­ка, куда ссы­па­ют­ся малень­кие фигур­ки. И кри­чат. Слы­шишь кри­ки?» И дей­стви­тель­но, было слыш­но в Саши­ном испол­не­нии, что это не про­сто пас­саж­ные, «этюд­ные» завих­ре­ния – при­слу­шай­ся, и услы­шишь, как малень­кие голос­ки в ужа­се кри­ча­ли что-то, осы­па­ясь в без­дну смер­ти.

И еще одно вос­по­ми­на­ние. Не такое мрач­ное, но окра­шен­ное в мисти­че­ски-стран­ные тона. Опять цити­рую Сашу: «Я не верю ни в какие сверхъ­есте­ствен­ные шту­ки». Одна­ко же…

Бер­дю­гин в кон­сер­ва­тор­ские годы увле­кал­ся живо­пи­сью. Писал кар­ти­ны мас­лом. Само по себе это не настоль­ко уди­ви­тель­но. С музы­кан­та­ми это слу­ча­лось. Вот Свя­то­слав Рих­тер, напри­мер. Извест­но, что этот вели­кий пиа­нист был ода­рен­ным худож­ни­ком. В Гне­син­ке я зна­ла мно­гих пиа­ни­стов, пре­крас­но рисо­вав­ших. Саша Бер­дю­гин рас­ска­зы­ва­ет: «Мы этим зани­ма­лись вме­сте с Борей [Борис Кося­чен­ко – самар­ский ком­по­зи­тор и пиа­нист. – Н. Э.]. Сей­час пока­жу тебе мои рабо­ты». Доста­ет из закро­мов жен­ский порт­рет, пока­зы­ва­ет. Да, сра­зу узнаю: Тама­ра. Хоро­шо, талант­ли­во напи­са­на рабо­та, с чер­та­ми боль­шо­го порт­рет­но­го сход­ства. «Нет, это я не Тама­ру писал. Про­сто обоб­щен­ный жен­ский образ, за мно­го лет до зна­ком­ства с ней».

Саша нари­со­вал – и кар­ти­на ожи­ла. Как порт­рет кра­са­ви­цы в пове­сти А. Н. Тол­сто­го «Граф Калио­ст­ро». Как Гала­тея под рез­цом скуль­пто­ра.

Послед­ний пери­од жиз­ни Алек­сандра Бер­дю­ги­на буду­щие иссле­до­ва­те­ли его твор­че­ства будут обо­зна­чать как «петер­бург­ский». После его отъ­ез­да в север­ную сто­ли­цу музы­каль­ная жизнь Сама­ры замет­но обед­не­ла. Но какой след его «самар­ский» пери­од оста­вил в наших серд­цах! Пом­ним его – музы­кан­та, чело­ве­ка, дру­га. Любим и все­гда будем пом­нить.