Антуан де Сент-Экзюпери: Преступление и наказание перед лицом советского правосудия

Пере­вод с фран­цуз­ско­го Д. Кузь­ми­на.

Пер­вое, что ска­зал судья, едва нача­лась наша бесе­да в его каби­не­те, пока­за­лось мне и самой глав­ной его мыс­лью:

«Не в том дело, что­бы нака­зы­вать, а в том, что­бы исправ­лять».

Гово­рил он так тихо, что я накло­нил­ся, что­бы рас­слы­шать, меж­ду тем его руки осто­рож­но раз­ми­на­ли неви­ди­мую гли­ну. Гля­дя дале­ко поверх меня, он повто­рил:

«Надо исправ­лять».

Вот, поду­мал я, чело­век, не зна­ю­щий гне­ва. Он не удо­ста­и­ва­ет себе подоб­ных при­зна­ни­ем того, что они дей­стви­тель­но суще­ству­ют. Люди для это­го судьи хоро­ший мате­ри­ал для леп­ки, и как не чув­ству­ет он гне­ва, так не чув­ству­ет и неж­но­сти. Мож­но про­зре­вать в глине свое буду­щее тво­ре­ние и любить его боль­шой любо­вью, но неж­ность рож­да­ет­ся толь­ко из ува­же­ния к лич­но­сти. Неж­ность сви­ва­ет гнез­до из мело­чей — забав­ных чер­то­чек лица, пустяш­ных при­чуд. Теряя дру­га, опла­ки­ва­ешь, быть может, это его несо­вер­шен­ство.

Этот судья не поз­во­ля­ет себе судить. Он как врач, кото­ро­го ничто не пора­жа­ет. Он лечит, если может, а если не может, то, слу­жа все­му обще­ству, рас­стре­ли­ва­ет. При­го­во­рен­ный заи­ка­ет­ся, на его губах стра­даль­че­ская гри­ма­са; у него рев­ма­тизм, и от это­го он так сми­рен­но бли­зок нам, — но все это не вызо­вет мило­сер­дия судьи.

И я дога­ды­ва­юсь уже, что за вели­ким неува­же­ни­ем к отдель­но­му чело­ве­ку здесь сто­ит вели­кое ува­же­ние к чело­ве­ку вооб­ще, для­ще­му­ся из века в век поверх отдель­ных чело­ве­че­ских жиз­ней и сози­да­ю­ще­му вели­кое. А винов­ный, думаю я, здесь боль­ше ниче­го не зна­чит.

Я пони­маю теперь, поче­му рус­ское зако­но­да­тель­ство, так часто кара­ю­щее смер­тью, не преду­смат­ри­ва­ет заклю­че­ния боль­ше чем на десять лет и допус­ка­ет вся­че­ские сни­же­ния это­го сро­ка. Если отступ­ник может вер­нуть­ся в лоно обще­ства, он вер­нет­ся и рань­ше. Зачем же про­дле­вать нака­за­ние, если нака­зан­ный уже стал дру­гим чело­ве­ком? Ведь и с араб­ским вождем, при­знав­шим наши зако­ны, мы обра­ща­ем­ся как с рав­ным. Так что само поня­тие нака­за­ния здесь, в СССР, поте­ря­ло смысл.

У нас гово­рят, что осуж­ден­ный рас­пла­чи­ва­ет­ся за свой долг. И каж­дый год искуп­ле­ния — выпла­та по неко­е­му незри­мо­му сче­ту. Долг может ока­зать­ся неоплат­ным — и тогда осуж­ден­но­му отка­зы­ва­ют в пра­ве сно­ва стать чело­ве­ком. И пяти­де­ся­ти­лет­ний каторж­ник все еще пла­тит за два­дца­ти­лет­не­го маль­чи­ка, кото­ро­го гнев одна­жды толк­нул на убий­ство.

Судья про­дол­жа­ет, буд­то раз­мыш­ляя вслух:

«Если надо вызвать страх, если пре­ступ­ле­ния про­тив обще­ства мно­жат­ся и речь уже идет об эпи­де­мии, — мы кара­ем более силь­но. Когда армия раз­ла­га­ет­ся, мы рас­стре­ли­ва­ем для при­ме­ра. И тот, кто дву­мя неде­ля­ми рань­ше полу­чил бы три года испра­ви­тель­ных работ, рас­ста­ет­ся с жиз­нью за мел­кий гра­беж. Но мы оста­но­ви­ли эпи­де­мию, мы спас­ли людей. Если что и кажет­ся нам амо­раль­ным — то не эта жесто­кость в слу­ча­ях, когда обще­ство в опас­но­сти, а заклю­че­ние заклю­чен­но­го в рам­ки одно­го-един­ствен­но­го сло­ва. Раз­ве убий­ца явля­ет­ся убий­цей по сво­ей при­ро­де, на всю жизнь, как негр — на всю жизнь негр? Убий­ца — все­го лишь истер­зан­ный чело­век».

Руки судьи все лепят и лепят неви­ди­мую гли­ну.

«Исправ­лять, исправ­лять, — гово­рит он. — Мы достиг­ли на этом пути боль­ших успе­хов».

Попро­бую встать на его точ­ку зре­ния. Пред­став­ляю себе ганг­сте­ра или суте­не­ра, их мир — со сво­и­ми зако­на­ми, сво­ей мора­лью, сво­ей жесто­ко­стью и само­от­вер­жен­но­стью. При­знаю: чело­ве­ку, про­шед­ше­му такую шко­лу, не стать дере­вен­ским пас­ту­хом. Он не смо­жет без при­клю­че­ний, без ноч­ных засад. Без упраж­не­ния спо­соб­но­стей, выра­бо­тан­ных в нем его жиз­нью, — будь то реши­тель­ность, сме­лость, быть может, талант вожа­ка. Он будет чув­ство­вать себя ущем­лен­ным, сколь­ко ни твер­ди о пре­иму­ще­ствах доб­ро­де­те­ли. Жизнь накла­ды­ва­ет свой отпе­ча­ток. Про­сти­тут­ки тоже отме­че­ны печа­тью сво­е­го ремес­ла и не слиш­ком поз­во­ля­ют обра­тить себя в дру­гую веру: они сжи­лись с тос­кой изма­ты­ва­ю­ще­го и горь­ко­го ожи­да­ния, с ледя­ным и скорб­ным вку­сом рас­све­та, с самим стра­хом сво­им, нако­нец, со све­жим рога­ли­ком — луч­шим дру­гом в пять утра, в час зами­ре­нья с поли­ци­ей и всем этим непо­кор­ным, враж­деб­ным горо­дом, в час, когда рас­пу­ты­ва­ет­ся хит­ро­спле­те­нье ноч­ных угроз. Кто зна­ет вкус беды? Те и дру­гие ста­ли собой на войне, а пото­му их не пре­льстит мир. Тем более — мир, осно­ван­ный на сове­сти. Но вот перед нами чудо. Этих воров, суте­не­ров, убийц вытас­ки­ва­ют из каторж­ной тюрь­мы, слов­но из гигант­ско­го бака, и отправ­ля­ют под охра­ной несколь­ких ружей рыть канал от Бело­го моря до Бал­тий­ско­го. Вот и сно­ва при­клю­че­ние для них, да еще какое!

Им пред­сто­ит, паха­рям-испо­ли­нам, про­ве­сти бороз­ду от моря до моря, глу­бо­кую, как овраг, под стать мор­ским кораб­лям. Воз­ве­сти собо­ры строй­пло­ща­док и встре­тить зем­ля­ные пла­сты, опол­за­ю­щие с отко­сов выем­ки, лесом мощ­ных брусьев, тре­ща­щих, точ­но соло­ма, под напо­ром сил Зем­ли. С при­хо­дом ночи они воз­вра­ща­ют­ся в бара­ки под при­це­лом кара­би­нов. И густая уста­лость раз­ли­ва­ет­ся мерт­вой тиши­ной над этим наро­дом, раз­бив­шим лагерь на самом перед­нем крае сво­е­го пути, лицом к еще не тро­ну­тым зем­лям. И мало-пома­лу людей захва­ты­ва­ет эта игра. Они так и живут бри­га­да­ми, управ­ля­ют ими свои инже­не­ры и масте­ра (ведь в тюрь­ме ока­зы­ва­ют­ся и они). Во гла­ве вста­ют те из них, кто луч­ше уме­ет предъ­явить свой дар вожа­ка.

— Да, в том, что каса­ет­ся основ пра­во­су­дия, я согла­сен с вами, гос­по­дин судья. Но нескон­ча­е­мая борь­ба, посто­ян­ный над­зор, внут­рен­ний пас­порт, пора­бо­ще­ние чело­ве­ка кол­лек­ти­вом, — вот что кажет­ся нам недо­пу­сти­мым.

И, одна­ко, я начи­наю пони­мать и это. Они тре­бу­ют, что­бы люди не толь­ко под­чи­ня­лись зако­нам создан­но­го здесь обще­ства, но и жили ими. Они тре­бу­ют, что­бы люди объ­еди­ня­лись в еди­ный соци­аль­ный орга­низм не толь­ко по види­мо­сти, но и всем серд­цем. И толь­ко тогда они осла­бят дис­ци­пли­ну. Один мой при­я­тель рас­ска­зал мне пре­крас­ную исто­рию, она немно­го про­яс­нит, в чем тут дело.

Опоз­дав на поезд в каком-то дале­ком малень­ком город­ке, он устро­ил­ся бли­же к вече­ру в зале ожи­да­ния мест­но­го вок­за­ла, меж­ду узлов с пожит­ка­ми, сре­ди кото­рых попа­да­лись неожи­дан­ные пред­ме­ты, вро­де само­ва­ров; он поду­мал, что это вещи отъ­ез­жа­ю­щих. Но насту­пи­ла ночь, и один за дру­гим в зал ста­ли воз­вра­щать­ся хозя­е­ва все­го это­го скар­ба. Они шли неспе­ша, уми­ро­тво­рен­ные обы­ден­но­стью про­ис­хо­дя­ще­го. В лавоч­ках по доро­ге они купи­ли все необ­хо­ди­мое и теперь соби­ра­лись варить ово­щи. Воца­рил­ся дух дове­рия, как в ста­ром семей­ном пан­си­оне. Кто-то пел, кто-то выти­рал нос ребен­ку. Мой при­я­тель спро­сил у началь­ни­ка вок­за­ла:

— Что они тут дела­ют?

— Ждут, — отве­тил тот.

— Чего ждут?

— Раз­ре­ше­ния ехать.

— Ехать куда?

— Про­сто ехать, сесть на поезд.

Началь­ник вок­за­ла не был этим удив­лен. Они про­сто хоте­ли ехать. Неваж­но куда. Что­бы испол­нить свое пред­на­зна­че­ние. Что­бы открыть для себя новые звез­ды: эти, здеш­ние, каза­лись им тра­чен­ны­ми вре­ме­нем. Мой при­я­тель спер­ва вос­хи­тил­ся их тер­пе­ни­ем: два часа в этом зале ожи­да­ния пред­став­ля­лись ему уже невы­но­си­мы­ми, три дня све­ли бы его с ума. Но эти люди поти­хонь­ку пели и мир­но скло­ня­лись над само­ва­ра­ми; и тогда он сно­ва подо­шел к началь­ни­ку вок­за­ла и спро­сил:

— А дав­но они ждут?

Началь­ник при­под­нял фураж­ку, поче­сал лоб и огла­сил плод сво­их под­сче­тов:

— Пожа­луй, лет пять или шесть.

Пото­му что у мно­гих рус­ских — душа кочев­ни­ка. Они не слиш­ком при­вя­за­ны к сво­е­му жилью, им не дает покоя древ­няя ази­ат­ская страсть к стран­стви­ям кара­ва­ном, под све­том звезд. Это пле­мя веч­но устрем­ля­ет­ся на поис­ки: Бога, прав­ды, буду­ще­го… А дом — при­вя­зы­ва­ет к зем­ле, и от него осво­бож­да­ют­ся лег­ко, как нигде.

Как постиг­нуть это рав­но­ду­шие, при­е­хав из Фран­ции, где малень­кий домик на краю поля, поти­хонь­ку пря­ду­щий тон­кую шер­стя­ную ниточ­ку дыма, обла­да­ет таким могу­ще­ствен­ным при­тя­же­ни­ем? Где судеб­ный испол­ни­тель, высе­ляя вас, втор­га­ет­ся в самую плоть, раз­ры­вая тыся­чи незри­мых уз? Во Фран­ции невоз­мож­но вооб­ра­зить жите­лей Севе­ра, запо­ло­нив­ших вок­за­лы и опья­нен­ных зовом Про­ван­са: на Севе­ре любят свой род­ной туман. А здесь…

Здесь любят огром­ный мир. Здесь живут, быть может, не столь­ко в доме, сколь­ко в мечте. Нуж­но при­учить этих людей к зем­ле. Нуж­но при­учить их к зем­но­му. И власть борет­ся с эти­ми веч­ны­ми стран­ни­ка­ми. С внут­рен­ним зовом тех, кто заме­тил звез­ду. Нуж­но не дать им пустить­ся в стран­ствия — к севе­ру, к югу, по воле незри­мых при­ли­вов и отли­вов. Нуж­но не дать им пустить­ся в стран­ствия вновь, к како­му-то ново­му обще­ствен­но­му строю — ведь Рево­лю­ция уже свер­ши­лась. Не от звезд ли зани­ма­ют­ся пожа­ры в этой стране?

И тогда стро­ят дома, что­бы при­ма­нить кочев­ни­ков. Не сда­ют жилье, а про­да­ют его. Вво­дят внут­рен­ний пас­порт. А тех, кто под­ни­ма­ет гла­за к небу с его опас­ны­ми зна­ка­ми, отправ­ля­ют в Сибирь, где надо еще выжить зимой в 60 гра­ду­сов моро­за.

Так, может быть, созда­ют ново­го чело­ве­ка — стой­ко­го, влюб­лен­но­го в свой завод и кол­лек­тив, как садов­ник во Фран­ции влюб­лен в свой сад.