Фантом счастья

Есть такой меди­цин­ский тер­мин — фан­том­ная боль. Это когда нет ноги или руки, а она болит. Как в реаль­но­сти. Как буд­то она по-преж­не­му часть тебя… По ана­ло­гии долж­но быть и фан­том­ное сча­стье. Чело­ве­ка, собы­тия, места уже нет. Но сто­ит упо­мя­нуть — и вот оно, реаль­ное сча­стье.

Навер­ное, мне было лет семь, когда мама впер­вые взя­ла меня в филар­мо­нию на вечер­ний сим­фо­ни­че­ский кон­церт. Мама рабо­та­ла в обко­ме КПСС инструк­то­ром отде­ла куль­ту­ры, похо­ды в теат­ры и на кон­цер­ты были частью ее рабо­ты, а сре­да, в кото­рой она вра­ща­лась, пред­по­ла­га­ла, что ребе­нок дол­жен быть обра­зо­ван. В том чис­ле в сфе­ре клас­си­че­ской музы­ки. Теле­ви­зо­ра в доме не было (ребе­нок дол­жен читать книж­ки!). Прав­да, балет был моей любо­вью, я зна­ла весь репер­ту­ар куй­бы­шев­ско­го теат­ра, так что нель­зя ска­зать, что к момен­ту мое­го пер­во­го посе­ще­ния сим­фо­ни­че­ско­го кон­цер­та я была уж совсем дикой.

К тому же, меня отда­ли в музы­каль­ную шко­лу, и я тут же воз­не­на­ви­де­ла дик­тан­ты на уро­ках соль­феджио, этю­ды Чер­ни и дирек­то­ра, кото­рая гово­ри­ла маме, что у девоч­ки пре­крас­ные пиа­ни­сти­че­ские руки, но сквер­ный харак­тер, она не хочет играть гам­мы, надо бороть­ся с ее упрям­ством и сле­дить, сле­дить за заня­ти­я­ми дома! Я про­гу­ли­ва­ла соль­феджио, обо­жа­ла хор и ансамбль, но филар­мо­нию про­гу­лять воз­мож­но­сти не было.

В фойе нас встре­тил и сра­зу оше­ло­мил меня свет­ской любез­но­стью чело­век-гора, с кото­рым мама весе­ло и непри­нуж­ден­но шути­ла, а я не зна­ла, как себя вести. У него были сме­ю­щи­е­ся гла­за и голос — обво­ла­ки­ва­ю­щий глу­бо­кий бар­хат с кап­ля­ми метал­ла.

Навер­ное, мое сму­ще­ние не заме­тить было нель­зя. «Запом­ни, меня зовут Марк Вик­то­ро­вич Блю­мин. Мы с тобой обя­за­тель­но подру­жим­ся», — ска­зал он и повел меня за кули­сы: пока­зы­вать свои вла­де­ния. Сколь­ко я потом ходи­ла по этим кори­до­рам, дыша­ла запа­хом ста­ро­го дере­ва, осо­бой какой-то пыли, захо­ди­ла в боко­вую ложу, кото­рая была почти на сцене (ведь это был быв­ший цирк, там все — кру­га­ми), смот­ре­ла со сце­ны в пустой зал. Раз­де­лен­ный цен­траль­ным про­хо­дом надвое, с тем­ны­ми дере­вян­ны­ми крес­ла­ми, он манил полу­мра­ком.

Марк Блю­мин

На сцене туск­лый свет, при­глу­шен­ные голо­са, где-то флей­та повто­ря­ет и повто­ря­ет пас­саж. Это было какое-то мисти­че­ское место, навер­ное, впи­тав­шее ужас про­ва­лов и вос­торг побед несколь­ких поко­ле­ний арти­стов, их нере­а­ли­зо­ван­ные меч­ты бро­ди­ли здесь, про­иг­ры­ва­лись вари­ан­ты их судеб. Тогда еще не зна­ли «При­зрак опе­ры», но гений места был.

Надо было идти на кон­церт. Жаль, не пом­ню, что было в про­грам­ме, улыб­ну­лась бы сей­час, навер­ное. А тогда… нена­висть к сим­фо­ни­че­ской музы­ке была физио­ло­ги­че­ской: сра­зу после пер­вых зву­ков оркест­ра у меня забо­ле­ва­ли живот, голо­ва, сво­ди­ло спи­ну. Это еще как-то, как мне каза­лось, мож­но было скры­вать. Но все чаще на меня стал напа­дать страш­ный кашель. Я зады­ха­лась от колю­чих спазм, захле­бы­ва­лась, захо­ди­лась в каш­ле и не мог­ла оста­но­вить­ся, выска­ки­ва­ла в фойе, над­ры­ва­лась, мама — за мной, шипе­ла на меня уко­риз­нен­но, но я ниче­го не мог­ла с собой поде­лать. Я впа­да­ла в пани­че­ское состо­я­ние.
Так одна­жды, зады­ха­ясь, я выскольз­ну­ла из ложи и зашлась в каш­ле-исте­ри­ке. За мной вышел Марк Вик­то­ро­вич. Погла­дил по голо­ве. Отку­да-то (мне пока­за­лось — из рука­ва) достал ста­кан чая. Велел пить малень­ки­ми глот­ка­ми. Он не уте­шал, вооб­ще ниче­го не гово­рил. Когда исте­ри­ка про­шла, он опять взял за руку и повел обрат­но в ложу. У вхо­да оста­но­вил­ся и тихо ска­зал: «Зна­ешь что, ты — счи­тай. Счи­тай все, что смо­жешь. Сиди и счи­тай. Нико­му толь­ко не гово­ри. Это наш с тобой тай­ный уго­вор».

Ложа дирек­ции нахо­ди­лась в цен­тре обни­мав­ше­го зал пер­во­го бал­ко­на, ров­но над цен­траль­ным про­хо­дом, в аку­сти­че­ски иде­аль­ном месте, да и сце­на, и пар­тер как на ладо­ни. Сидя в этой ложе, я счи­та­ла: сколь­ко чело­век сидит в левой поло­вине пар­те­ра, сколь­ко — в пра­вой, сколь­ко жен­щин, сколь­ко муж­чин, отдель­но — блон­ди­нок, брю­не­ток, лысых. Я счи­та­ла пюпит­ры, смыч­ки, коли­че­ство жестов Соло­мо­на Фельд­ма­на в сто­ро­ну скри­пок, вио­лон­че­лей, счи­та­ла, сколь­ко раз он «пока­зал кулак» удар­ным. Со сто­ро­ны я выгля­де­ла, судя по все­му, при­леж­ным слу­ша­те­лем.

Навер­ное, Марк Вик­то­ро­вич знал, что это слу­чит­ся. Но я не заме­ти­ла, не поня­ла, когда «втя­ну­лась». Когда эта сти­хия сна­ча­ла незна­ко­мо­го, непо­нят­но­го и отто­го враж­деб­но­го мне мира ста­ла моей. Счаст­ли­вая мама ста­ла отправ­лять меня в филар­мо­нию одну.

Оста­нов­ка 11-го трол­лей­бу­са — пря­мо напро­тив зда­ния филар­мо­нии. После кон­цер­та на ней все­гда несколь­ко чело­век, таких же завсе­гда­та­ев, а еще музы­кан­ты оркест­ра, работ­ни­ки филар­мо­нии. Раи­са Мар­ков­на Бур­ли­на, ее дочь Еле­на, Вик­тор Пав­ло­вич Дре­мин. Попут­чи­ка­ми на Волж­ский про­спект были семей­ства про­фес­со­ра Геор­гия Рат­не­ра и их дру­зей Боко­вен­ко. Часты­ми посе­ти­те­ля­ми филар­мо­нии были извест­ные в горо­де люди про­фес­со­ра — А. Крас­нов, Л. Кули­ков­ский, В. Гер­ма­нов, Б. Трах­тен­берг. Бог мой, какая пуб­ли­ка была!

Невоз­мож­но было отка­зать себе в радо­сти прий­ти порань­ше. И смот­реть, как соби­ра­ет­ся народ. Вот это дви­же­ние в фойе, рас­тя­ну­тое во вре­ме­ни кре­щен­до: лица, эмо­ции, репли­ки, объ­я­тия, пред­вку­ше­ние, а после кон­цер­та — дими­ну­эн­до: сти­ха­ет гомон обме­на впе­чат­ле­ни­я­ми, реде­ет тол­па, послед­ние репли­ки при­вет­ствий-про­ща­ний.

О, эта пуб­ли­ка ста­рой филар­мо­нии! Она хра­ни­ла, рев­ност­но берег­ла и отста­и­ва­ла свой опыт, впе­чат­ле­ния, накоп­лен­ные еще с соро­ко­вых и пяти­де­ся­тых годов. Ее уро­вень при­тя­за­ний и вку­са, ее кри­те­рии были сфор­ми­ро­ва­ны арти­ста­ми и музы­кан­та­ми Боль­шо­го теат­ра, вели­ки­ми ком­по­зи­то­ра­ми и испол­ни­те­ля­ми, кото­рые и были куй­бы­шев­ской куль­тур­ной сре­дой в соро­ко­вые. Потом, в пяти­де­ся­тые, — живы­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми и тра­ди­ци­ей.

Всё вме­сте — пуб­ли­ка, испол­ни­те­ли, уро­вень худо­же­ствен­но­го замыс­ла, кото­рый реа­ли­зо­вы­ва­ли люди ста­рой филар­мо­нии, — все это и состав­ля­ло тот самый гений места в 60‑е — нача­ле 70‑х в Куй­бы­ше­ве. В зал, наря­ду с пуб­ли­кой соро­ко­вых-пяти­де­ся­тых, тогда при­шли и куй­бы­шев­ские «шести­де­сят­ни­ки» — «ГМК-62». Роди­лись Кон­курс Каба­лев­ско­го и джа­зо­вые фести­ва­ли. Созда­те­ля­ми, дви­га­те­ля­ми, испол­ни­те­ля­ми — теперь бы ска­за­ли «про­ек­тов», а тогда — впер­вые! — або­не­мен­тов, дет­ских утрен­ни­ков, про­грамм фести­ва­лей, пре­мьер — были круп­ней­шие фигу­ры филар­мо­ни­че­ской, музы­каль­ной жиз­ни горо­да. А. Фере, Д. Шата­лов, А. Шхи­нек, Ю. Оле­сов, Б. Терен­тьев, В. Ощеп­ков, А. Три­фо­нов. Они были не толь­ко бле­стя­щи­ми испол­ни­те­ля­ми, неуто­ми­мы­ми про­све­ти­те­ля­ми, уме­лы­ми орга­ни­за­то­ра­ми, они и сами были частью той филар­мо­ни­че­ской пуб­ли­ки.

Камер­тон, цени­тель, кри­тик, учи­тель — неза­бы­ва­е­мый Геор­гий Алек­сан­дро­вич Шебу­ев! Мне кажет­ся, у него было свое посто­ян­ное место в пер­вом ряду пар­те­ра. Око­ло него все­гда соби­ра­лись тол­пы, но собе­сед­ник у него был кто-то один, осталь­ные — слу­ша­те­ли.

Впе­ча­та­лась в пей­заж зри­тель­но­го зала и стран­ная фигу­ра, напо­ми­на­ю­щая пер­со­на­жей Иль­фа и Пет­ро­ва, — Арон Яко­вле­вич Плом­пер. Гово­ри­ли, что он жур­на­лист, но мне как-то не слу­чи­лось почи­тать его замет­ки. Одет он был все вре­мя в свет­лый, веч­но мятый то ли льня­ной, то ли соста­рив­ший­ся чесу­чо­вый костюм, опи­рал­ся на трость с набал­даш­ни­ком, а из кар­ма­нов пиджа­ка по бокам веч­но тор­ча­ли несколь­ко сло­жен­ных газет.

Ста­рой филар­мо­нии и Мар­ку Вик­то­ро­ви­чу я обя­за­на сча­стьем встреч с Д. Ойстра­хом, М. Ростро­по­ви­чем, Э. Гилель­сом, Л. Кога­ном, К. Кон­дра­ши­ным… Гос­по­ди! Тогда здесь побы­вал весь цвет совет­ско­го — читай, миро­во­го — испол­ни­тель­ско­го искус­ства! Это здесь я впер­вые услы­ша­ла «живо­го» Скря­би­на. И, несмот­ря на то, что слу­ша­ла потом «Поэ­му экс­та­за» в раз­ных запи­сях с раз­ны­ми — все­гда вели­ко­леп­ны­ми — оркест­ра­ми и дири­же­ра­ми, пер­вое ощу­ще­ние тор­же­ства огром­ной все­раз­ру­ша­ю­щей и одно­вре­мен­но все­со­зи­да­ю­щей стра­сти оста­ет­ся самым силь­ным (хотя до сих пор не пони­маю, где Ген­на­дий Про­ва­то­ров взял восемь вал­торн, нет, где взял восемь класс­ных вал­торн, и воз­мож­но ли это в Сама­ре нын­че?).
А когда при­е­хал Свя­то­слав Рих­тер, Блю­мин поса­дил меня на сцене так, что я весь кон­церт виде­ла руки Рих­те­ра! (Ажи­о­таж тогда был страш­ный, допол­ни­тель­ные сту­лья зани­ма­ли все левое про­стран­ство сце­ны за спи­ной музы­кан­та.) Оре­ол от софи­тов вокруг затыл­ка и взле­та­ю­щая, зами­ра­ю­щая и пада­ю­щая на кла­ви­ши рука.

Юрий Темир­ка­нов в белом (!) фра­ке, паря­щий над оркест­ром, уно­ся­щий его за собой в какие-то толь­ко ему извест­ные выси и раз­вер­за­ю­щий, обру­ши­ва­ю­щий их на меня, замер­шую от вос­тор­га.
Мсти­слав Ростро­по­вич — тра­гич­ный и оди­но­кий. Хотя он был раз­ный, с вио­лон­че­лью и оркест­ром, за дири­жер­ским пуль­том, но самое силь­ное — пер­вое впе­чат­ле­ние — один.

Мсти­слав Ростро­по­вич

Стро­гая, в чер­ном муж­ском фра­ке, Веро­ни­ка Дуда­ро­ва для мое­го тогдаш­не­го вос­при­я­тия холод­ная, отстра­нен­ная.

Я вижу и слы­шу их всех и сей­час на этой неболь­шой сцене, вышед­ших из тес­ных кулис и неудоб­ных гри­ме­рок под несо­вер­шен­ные, управ­ля­е­мые вруч­ную софи­ты. Уте­со­ва и Рай­ки­на, Вели­ка­но­ву и Пье­ху — на той самой сцене, в тех кори­до­рах и кули­сах, а в пар­те­ре — тех самых блон­ди­нок и брю­не­ток. И Мар­ка Вик­то­ро­ви­ча Блю­ми­на. Я вижу их всех в ста­рой, уют­ной, вздра­ги­ва­ю­щей от про­хо­дя­щих трам­ва­ев филар­мо­нии.

Впер­вые в сво­ей жиз­ни я услы­ша­ла непри­выч­ную, стран­ную, совер­шен­но сбив­шую меня с тол­ку музы­ку — это был И.Стравинский — «Жар —пти­ца». Соло­мон Фельд­ман сыг­рал ее с оркест­ром, и, гово­ри­ли тогда, что сам ком­по­зи­тор при­вет­ство­вал это испол­не­ние. Впер­вые были А.Скрябин, Р.Щедрин, Р. Штра­ус, А.Брукнер, Г.Малер с гени­аль­ным дири­же­ром Ген­на­ди­ем Про­ва­то­ро­вым.

И зна­е­те, нель­зя ска­зать, что люби­те­лей музы­ки тогда было боль­ше, чем мог­ла вме­стить ста­рая филар­мо­ния, нет, было нема­ло кон­цер­тов, когда не запол­ня­лась и чет­верть зала… Но при этом , поми­мо вели­ких имен испол­ни­те­лей (кото­рые соби­ра­ли аншла­ги, конеч­но) было огром­ное коли­че­ство новой музы­ки, в каж­дом сезоне были и пре­мье­ры, и ред­ко или вовсе не зву­чав­шая в горо­де клас­си­ка, про­из­ве­де­ния зару­беж­ных ком­по­зи­то­ров — 20 века, совет­ских ком­по­зи­то­ров. Не было экс­плу­а­та­ции попу­ляр­ной клас­си­ки, худо­же­ствен­ный вкус людей, фор­ми­ро­вав­ших афи­шу был по-насто­я­ще­му высок и тре­бо­ва­те­лен. Имен­но поэто­му уро­вень кон­церт­ной дея­тель­но­сти куй­бы­шев­ской филар­мо­нии не усту­пал сто­лич­но­му.

Одно из силь­ных уже не очень дет­ских впе­чат­ле­ний — Ева Цве­то­ва. Тако­го клас­са в стране было все­го два чело­ве­ка. Анна Чехо­ва в Москве. И Ева Мар­ков­на. С абсо­лют­ным чув­ством сти­ля, досто­ин­ством, ува­же­ни­ем к музы­кан­там и зри­те­лям, пора­зи­тель­ной дели­кат­но­стью, при­род­ным арти­стиз­мом.

Ева Цве­то­ва

Дол­гие годы я почти жила в филар­мо­нии. После вос­крес­но­го «утрен­ни­ка» я оста­ва­лась до вечер­не­го кон­цер­та. Сна­ча­ла тихо сиде­ла в угол­ке каби­не­та Мар­ка Вик­то­ро­ви­ча. Роб­ко, потом сме­лее (Марк Вик­то­ро­вич поощ­рял!) при­ни­ма­ла уча­стие в раз­го­во­рах-обсуж­де­ни­ях кон­цер­тов и испол­ни­те­лей, часа­ми слу­ша­ла рас­ска­зы о музы­кан­тах. Или как он общал­ся по теле­фо­ну с Ната­ном Рах­ли­ным, Махму­дом Эсам­ба­е­вым, играл и пел свои пес­ни. В его каби­не­те все­гда было мно­го инте­рес­ных людей. Тогда его знал и любил, кажет­ся, весь город.

А потом ко мне при­шла пер­вая любовь. И мы вме­сте — и это тоже было впер­вые — пошли в филар­мо­нию на кон­церт ансам­бля «Мад­ри­гал». Мы сиде­ли в пер­вом ряду и боже­ствен­ная, воз­вы­шен­ная, сла­дост­ная гар­мо­ния голо­сов так виб­ри­ро­ва­ла во мне, так вол­но­ва­ла, была так созвуч­на мое­му состо­я­нию влюб­лен­но­сти, что стран­но было, что я не умер­ла тут же, ибо ниче­го пре­крас­нее испы­тать уже невоз­мож­но. И по сей день ста­рые запи­си «Мад­ри­га­ла» или кого-то из Лиси­ци­а­нов щемя­ще отзы­ва­ют­ся во мне осо­бой любо­вью, неж­но­стью.

***

Я тороп­ли­во пере­ли­сты­ваю стра­ни­цы памя­ти, про­пус­кая огром­ное коли­че­ство собы­тий, кон­церт­ных про­грамм, имен, не уме­ща­ю­щих­ся в газет­ный фор­мат, но с каж­дым из них проч­но свя­за­на часть моей жиз­ни, люб­ви, судь­бы.

А меж­ду тем для пуб­ли­ки закры­ли вход на бал­кон. Там уже дав­но ощу­ти­мо виб­ри­ро­вал пол, когда мимо про­ез­жа­ли трам­ваи. И как-то груст­но и тре­вож­но было смот­реть на пусту­ю­щие ряды, они уже не обни­ма­ли, как рань­ше, зал пест­ры­ми и ожив­лен­ны­ми груп­па­ми зри­те­лей, их теп­лом, зата­ен­ным дыха­ни­ем, апло­ди­ру­ю­щи­ми рука­ми. Эта опу­сто­шен­ность неве­до­мым обра­зом вли­я­ла и на пар­тер. Кажет­ся, ста­ло холод­нее, отчет­ли­вей и ощу­ти­мей и здесь ста­ло дре­без­жа­ние трам­ва­ев.

И вот я одна на оста­нов­ке трол­лей­бу­са, напро­тив слу­жеб­но­го вхо­да в филар­мо­нию. Глу­бо­кие сумер­ки, зеле­но-серый цвет стен почти не раз­ли­чим, зда­ние погру­же­но в сон, толь­ко на вто­ром эта­же горят два окна.

***

У моей доче­ри своя пер­вая филар­мо­ния — ОДО. Ну и потом — пре­крас­ное, но совсем не похо­жее на то, мое, сча­стье.

Свет­ла­на Жда­но­ва 

Руко­во­ди­тель Поволж­ско­го реги­о­наль­но­го управ­ле­ния Рос­ком­над­зо­ра.

Фото из архи­ва Самар­ской госу­дар­ствен­ной филар­мо­нии

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 5 (72) за 2015 год