Человек в мире пограничья

Это мир, име­ю­щий как види­мые, так и неви­ди­мые, но ощу­ща­е­мые гра­ни­цы, засло­ны, поро­ги, раз­де­ли­тель­ные линии, зоны запре­тов и табу. Гра­ни­цы меж­ду «сво­им» и «чужим», меж­ду явным и при­зрач­ным, погра­ни­чье меж­ду минув­шим и насто­я­щим, линии «водо­раз­де­ла» лич­ност­ных сфер раз­лич­ных геро­ев, зона кон­флик­та отдель­но­го чело­ве­ка и без­ли­кой тол­пы, героя и эпо­хи.

Мно­го­мер­ное поня­тие гра­ни­цы может быть отне­се­но и к эсте­ти­че­ско­му «устрой­ству» лите­ра­ту­ры, ибо поз­во­ля­ет отде­лять раз­лич­ные типы худо­же­ствен­но­го созна­ния, отгра­ни­чи­вать веду­щие сти­ле­вые тен­ден­ции, уста­нав­ли­вать меж­жан­ро­вые раз­ли­чия, выяв­лять погра­нич­ные зоны сбли­же­ния и даже вза­им­ной диф­фу­зии меж­ду раз­ны­ми жан­ро­вы­ми фор­ма­ми. На гра­ни­це созда­ют­ся «пере­крест­ки» пло­до­твор­ных встреч раз­лич­ных твор­че­ских инди­ви­ду­аль­но­стей, вза­им­но­го вли­я­ния близ­ких худож­ни­че­ских манер и твор­че­ских ори­ен­та­ций.

Дра­ма исхо­да интел­ли­ген­ции из Рос­сии в пер­вые после­ре­во­лю­ци­он­ные годы содей­ство­ва­ла более актив­но­му исполь­зо­ва­нию спе­ци­фи­че­ско­го язы­ка гра­ни­цы в самых раз­лич­ных смыс­лах это­го сло­во­со­че­та­ния. Вре­мя, напол­нен­ное испы­та­ни­я­ми, воз­во­дит рубе­жи и поро­ги там, где в дру­гое вре­мя самая необуз­дан­ная фан­та­зия такие раз­де­ли­тель­ные линии не про­ве­ла бы.

Извест­ной писа­тель­ни­цей рус­ско­го зару­бе­жья была Нина Нико­ла­ев­на Бер­бе­ро­ва. В биб­лио­те­ке лите­ра­тур­ных мему­а­ров той поры, напи­сан­ных эми­гран­та­ми, достой­ное место заня­ла ее кни­га «Кур­сив мой», в кото­рой дает­ся доста­точ­но субъ­ек­тив­ная, но подроб­ная кар­ти­на лите­ра­тур­ной жиз­ни, порт­рет­ные зари­сов­ки В. Хода­се­ви­ча, М. Горь­ко­го, Д. Мереж­ков­ско­го, З. Гип­пи­ус, А. Бело­го… Десят­ки имен, десят­ки дета­лей и тон­ких наблю­де­ний.

Перу Бер­бе­ро­вой при­над­ле­жит и «инфро­ман», «роман-инфор­ма­ция» (по опре­де­ле­нию Андрея Воз­не­сен­ско­го) «Желез­ная жен­щи­на», посвя­щен­ный судь­бе М. И. Закрев­ской-Бен­кен­дорф-Бут­берг – чело­ве­ку явно выра­жен­но­го аван­тюр­но­го скла­да. Как извест­но, судь­ба баро­нес­сы при­чуд­ли­во пере­сек­лась с судь­ба­ми Горь­ко­го, Гер­бер­та Уэлл­са, англий­ско­го дипло­ма­та Робер­та Лок­кар­та.

Кро­ме этих весь­ма зани­ма­тель­ных книг Бер­бе­ро­ва, будучи неуто­ми­мым тру­же­ни­ком, писа­ла мно­го­чис­лен­ные рома­ны, рас­ска­зы, пове­сти − сло­вом, зани­ма­лась интен­сив­ной лите­ра­тур­ной дея­тель­но­стью до глу­бо­кой ста­ро­сти. Париж при­шлось сме­нить на аме­ри­кан­ский штат Вер­монт, в кото­ром Нина Нико­ла­ев­на и осе­ла на дол­гие годы. В послед­ние годы сво­ей жиз­ни она при­ез­жа­ла в Рос­сию.

Мно­гие повест­во­ва­ния писа­тель­ни­цы стро­ят­ся на анти­те­зе «дом – без­домье». Это не слу­чай­но, ведь «рус­ским пари­жа­нам» при­хо­ди­лось стро­ить свой услов­ный «дом», свое эфе­мер­ное, зыб­кое сча­стье на чуже­зем­ном пес­ке.

Обра­тим­ся к одно­му из рас­ска­зов Нины Бер­бе­ро­вой, напи­сан­ных в 1941−1942 годах, − «Плач», опуб­ли­ко­ван­но­му в сбор­ни­ке «Акком­па­ни­а­тор­ша» *.

Уже кон­спек­тив­ное нача­ло рас­ска­за демон­стри­ру­ет, как все­силь­ные и без­жа­лост­ные Судь­ба и Исто­рия раз­ли­но­вы­ва­ют, весь­ма воль­но чер­ка­ют-рас­чер­ки­ва­ют (раз­гра­ни­чи­ва­ют!) чело­ве­че­ские жиз­ни.

В ход част­ной жиз­ни геро­ев вме­ши­ва­ют­ся неот­вра­ти­мые внеш­ние, над­лич­ност­ные обсто­я­тель­ства. Начи­на­ет­ся все со смер­ти мате­ри, с изме­не­ний, про­ис­хо­дя­щих с отцом («папа посе­дел, поху­дел, стал совсем сума­сшед­шим, каким-то весе­лым сума­сшед­шим»). Изме­ни­лись гра­ни­цы при­выч­но­го домаш­не­го мира («квар­ти­ру засе­ли­ли чужи­ми людь­ми», сест­ры с отцом оста­лись втро­ем «в одной ком­на­те»).

«Мою сест­ру зва­ли Ари­ад­ной. Мне было девять лет в тот неза­бвен­ный, снеж­ный, голод­ный год, когда она кон­чи­ла шко­лу и ста­ла взрос­лой, и так как в этот же самый год умер­ла моя мать, − в одной из холод­ных, пустых кли­ник Петер­бур­га, − то слу­чи­лось так, что в два меся­ца изме­ни­лась вся наша жизнь и изме­ни­лись мы сами».

Повест­во­ва­ние ведет­ся от лица млад­шей сест­ры Саши, деся­ти­лет­не­го ребен­ка, еще недав­но совер­шен­но не пони­мав­ше­го суть гра­ниц во вре­ме­ни и в про­стран­стве, воз­мож­ных раз­лук. Ребе­нок вос­при­ни­ма­ет жизнь как непре­рыв­ное целое. Ему все­гда кажет­ся, что роди­те­ли будут жить веч­но. И ты тоже. И все заду­ман­ное тобой лег­ко может быть осу­ще­стви­мо. И мир полон доб­рых людей. А потом при­хо­дит горь­кий опыт осо­зна­ния, что все это дале­ко не так.

Стар­шая сест­ра уже зна­ет, что жизнь делит­ся на эта­пы, что воз­мож­ны раз­лич­ные сце­на­рии пер­со­наль­но­го бытия, раз­лич­ные вари­ан­ты буду­ще­го, и жизнь рано или позд­но поста­вит ее перед слож­ным выбо­ром: «Она вооб­ра­жа­ла таин­ствен­ный мас­ка­рад, на кото­ром ей суж­де­но было вот-вот появить­ся; долж­на была начать­ся жизнь, − не эта, убо­гая, полу­го­лод­ная и скуч­ная, а какая-то дру­гая, но она все не начи­на­лась».

Меч­та свя­за­на с воз­рас­том: «Было ей восем­на­дцать лет в то лето, что зна­чи­ло толь­ко одно: где-то есть жизнь, где-то есть неожи­дан­ность сча­стья». Воз­мож­ное изме­не­ние судь­бы Ари­ад­ны пуга­ет ее млад­шую сест­ру: для ребен­ка стар­шая сест­ра – пред­мет обо­жа­ния, люб­ви, пси­хо­ло­ги­че­ская опо­ра.

Но вот на гори­зон­те жиз­ни Ари­ад­ны появ­ля­ет­ся Сер­гей Сер­ге­е­вич Самой­лов, соби­ра­ю­щий­ся пой­ти «по теат­раль­ной части», чело­век «без вся­ких при­зна­ков вос­пи­та­ния и пони­ма­ния людей». Тут, несо­мнен­но, в речь повест­во­ва­те­ля вры­ва­ет­ся более позд­няя инто­на­ция: «Сцеп­ле­ние всех наших бед, боль­ших и малых, при­ве­ло ее на про­стор иной жиз­ни, при­ве­ло к Самой­ло­ву, и, кажет­ся, отец тоже понял это тогда». Это, разу­ме­ет­ся, уже не инто­на­ция ребен­ка.

Жизнь дает новую после смер­ти мате­ри тре­щи­ну. Отец, как-то стран­но сме­яв­ший­ся пла­чу­щим сме­хом («я нико­гда не мог­ла рас­по­знать его сме­ха от пла­ча»), пере­жи­ва­ю­щий неиз­беж­ное отпа­де­ние от семьи стар­шей доче­ри, одна­жды в нер­ви­че­ском воз­буж­де­нии запус­ка­ет бокал в зер­ка­ло. Ночью зер­ка­ло трес­ну­ло.

И все эти судь­бо­нос­ные пере­ме­ны про­ис­хо­дят на фоне нищен­ско­го быта и неустро­ен­но­сти пер­вых после­ре­во­лю­ци­он­ных лет: «Днем все было то же: стир­ка, убор­ка, сто­я­ние в оче­ре­дях, бегот­ня за саха­ром к пере­куп­щи­кам, на тре­тий двор дома на Тро­иц­кой, тас­ка­нье дров из под­ва­ла, где кто-то крал их, и мои сле­зы о недо­счи­тан­ных поле­ньях; жест­кая, холод­ная, не по силам тем­ная жизнь, тре­тья зима − самая дол­гая, самая уны­лая».

Дра­ма­тург Самой­лов уво­дит Ари­ад­ну в чужой их семье мир, по-теат­раль­но­му иллю­зор­ный, при­зрач­ный. Его страст­ный моно­лог о роман­ти­че­ском «дыря­вом пла­ще» кажет­ся кате­го­рич­ной Саше фаль­ши­вым, наду­ман­ным. Эта­кой «мни­мой вели­чи­ной».

Соб­ствен­но, фан­то­мы, мни­мые вели­чи­ны сопро­вож­да­ют геро­и­ню Бер­бе­ро­вой и в после­ду­ю­щие годы. Петер­бург казал­ся ей «начер­тан­ным в сне­гу чер­те­жом», и Париж, куда по при­хо­ти эми­грант­ской судь­бы пере­бра­лась Саша со сво­им отцом, рож­да­ет ощу­ще­ние мни­мо­сти. Это не то, что ожи­да­лось, это «не было похо­же ни на шелк, ни на кру­же­во, ни на шам­пан­ское».

«Окра­ин­ный дух боль­шо­го горо­да, со мно­же­ством нищих, глав­ным обра­зом жен­щин, да еще ста­рух; тихая, сумрач­ная ули­ца, с дымя­щей­ся тру­бой пра­чеч­но­го заве­де­ния. Надо всем − узкая полос­ка: образ­чик здеш­не­го неба, серо­го и низ­ко­го. Там, за углом, и даль­ше − опять такая же ули­ца, пустая и бед­ная. Я про­жи­ла здесь шест­на­дцать лет моей жиз­ни».

Вре­мя моно­тон­но повто­ря­ет­ся. «Все тот же обра­зо­вы­вал­ся четы­рех­уголь­ник вре­ме­ни, в клет­ке кото­ро­го я слу­ша­ла с оди­на­ко­вым сми­ре­ни­ем фаб­рич­ный шум и вос­крес­ную тиши­ну».

Жизнь неот­вра­ти­мо про­хо­дит мимо – как мир, созер­ца­е­мый из окна про­но­ся­ще­го­ся ваго­на. Жизнь без воз­вы­шен­ных помыс­лов, без люб­ви, без душев­ных обре­те­ний. Жизнь, кото­рую хочет­ся по-бунин­ски назвать лишь утлым «суще­ство­ва­ни­ем». Эта­кое тоталь­ное сирот­ство. Умер отец. Где-то зате­ря­лась сест­ра Ари­ад­на. Нача­лась новая миро­вая вой­на. Лишь в кон­це повест­во­ва­ния неожи­дан­но появ­ля­ет­ся Самой­лов, сооб­ща­ю­щий о смер­ти ее сест­ры и запоз­да­ло жаж­ду­щий про­ще­ния у ее отца, кото­ро­го уже нет на све­те.

Саша с года­ми меня­ет отно­ше­ние к Самой­ло­ву, осо­зна­вая, что с ним у нее «посте­пен­но и неза­мет­но свя­за­лось все, что есть в жиз­ни недо­ся­га­е­мо­го и пре­крас­но­го, о чем я мог­ла толь­ко дога­ды­вать­ся, мир, каким он мог бы быть, но не был для меня, люди, каки­ми они мог­ли бы стать, но каки­ми я нико­гда не узнаю их».

Встре­ча с Самой­ло­вым, мно­го пере­жив­шим и в лаге­ре, и в ски­та­ни­ях, но сохра­нив­шим спо­соб­ность к вере и пока­я­нию, застав­ля­ет и геро­и­ню рас­ска­за Алек­сан­дру раз­мыш­лять о духов­ном, под­ни­мать­ся над сует­ной жиз­нью. Геро­и­ня вдруг обна­ру­жи­ва­ет: «то, что ожи­ва­ет напе­ре­кор все­му (как и два­дцать лет назад) внут­ри меня, мож­но бы назвать − очень при­бли­зи­тель­но и тяже­ло­вес­но − иска­ни­ем высо­ты, жаж­дой муд­ро­сти, люб­ви, прав­ды, при­чем все эти сло­ва не зна­чат раз­ное, они части чего-то одно­го, бес­ко­неч­но­го, вокруг кото­ро­го я хожу, не видя его. Какая высо­та может ожить там, где имен­но бед­ность и пош­лость дела­ют ее невоз­мож­ной?».

И, тем не менее, воз­ни­ка­ет необъ­яс­ни­мая уве­рен­ность, что жизнь, бес­страст­но катя­ща­я­ся мимо, когда-нибудь все-таки обер­нет свой при­вет­ли­вый лик и к ней, награ­дит дол­го­ждан­ным теп­лом, уча­сти­ем и, как знать, может, и не испы­тан­ным досе­ле силь­ным чув­ством люб­ви. И тогда смех Саши не будет боль­ше похо­дить на плач, как похо­дил смех ее отца и тет­ки Вар­ва­ры. Смех, похо­жий на плач, − это ведь от загнан­но­го внутрь души отча­я­ния, от бес­си­лия пре­одо­леть тягост­ные обсто­я­тель­ства. Неболь­шой рас­сказ Нины Бер­бе­ро­вой вме­ща­ет Судь­бу и Вре­мя. Дра­ма­тич­ную судь­бу отдель­но­го чело­ве­ка, впи­сан­ную во вре­мен­ные коор­ди­на­ты боль­шой исто­рии.

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Сам­ГУ.

* Бер­бе­ро­ва Н. Н. Акком­па­ни­а­тор­ша: Рас­ска­зы в изгна­нии. – М.: АСТ: Аст­рель, 2011. – 411 с.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 9 за 2015 год