130 лет творцу зауми, поэту-революционеру Алексею Крученых

О том, поче­му так важ­ны для рус­ско­го язы­ка заум­ные опы­ты Кру­че­ных, а его роль в лите­ра­ту­ре срав­ни­ма с ролью Мале­ви­ча в живо­пи­си, напи­са­но мно­го и по-раз­но­му.

Сле­ва напра­во: Алек­сей Кру­че­ных, Давид Бур­люк, Вла­ди­мир Мая­ков­ский, Нико­лай Бур­люк, Бене­дикт Лив­шиц. 1912 год.

Дыр бул щыл

убíш­щур

скум

вы со бу

р л эз

Как пре­крас­ны эти стро­ки! Но их автор так и оста­ет­ся в нашей лите­ра­ту­ре фигу­рой умол­ча­ния, недо­оце­нен­ным, неизу­чен­ным, неиз­вест­ным широ­кой пуб­ли­ке. Ско­рее скан­да­ли­стом, эпа­таж­ным и талант­ли­вым позё­ром, но уж никак не поэтом, сти­хи кото­ро­го вы выучи­те наизусть в стар­ших клас­сах. Даже после смер­ти, Чуков­ский напи­сал о нем, как о “послед­нем из окру­же­ния Мая­ков­ско­го”. Все­го-то!

На фото: Борис Пастер­нак и Алек­сей Кру­че­ных. Пере­дел­ки­но. 1948 год.

Кру­че­ных так навсе­гда и оста­нет­ся жерт­вой сво­их корот­ких строк, мощ­ней­ше­го закли­на­ния в рус­ской лите­ра­ту­ре, про кото­рое он сам про­ро­че­ски ска­зал: «в этом пяти­сти­шии боль­ше рус­ско­го наци­о­наль­но­го, чем во всей поэ­зии Пуш­ки­на». Кто зна­ет, может имен­но это заум­ное шаман­ское искус­ство погу­би­ло и спас­ло Кру­че­ных. Он не попал под махо­вик репрес­сий, бла­го­ра­зум­но замол­чав после смер­ти Мая­ков­ско­го. Пере­жил вой­ну и Ста­ли­на. Дожил до глу­бо­кой ста­ро­сти и даже успел бла­го­сло­вить “лиа­но­зов­цев”. Он не стал вели­ким, зато про­жил Жизнь.

На фото: Алек­сей Кру­че­ных в 1965 году.

Тем, кто готов к боль­шо­му и серьез­но­му чте­нию, реко­мен­ду­ем ста­тью “Дыр бул щыл” в кон­тек­сте эпо­хи — она помо­жет понять поче­му так важ­на заумь.

И пред­ла­га­ем про­чи­тать под­бор­ку позд­них сти­хов Кру­че­ных, сде­лан­ную Геор­ги­ем Кван­та­ри­шви­ли, с его же неболь­шим тек­стом:

Кру­че­ных при­ду­мал бук-арт и заум­ную поэ­зию. Дожил до 82‑х лет. Послед­ние 38 лет не печа­тал­ся. Зара­ба­ты­вал буки­ни­сти­че­ским биз­не­сом. Пред­ла­гаю почи­тать сти­хи «непе­чат­но­го» пери­о­да. Поэту уже за пять­де­сят. А в послед­них даже за шесть­де­сят.

В труд­ное вре­ме­на поэт жил рас­про­да­жей архи­ва: про­да­вал бума­ги Мая­ков­ско­го, Севе­ря­ни­на, Хлеб­ни­ко­ва, Цве­та­е­вой, Бур­лю­ка. Об этом биз­не­се ходят леген­ды. Сре­ди про­чих, такая….

В Сама­ре, ещё в Куй­бы­ше­ве, жил мая­ко­во­вед Маш­биц-Веров. Сту­ден­том он попро­сил зна­ко­мых све­сти его с Кру­чё­ных. Что­бы купить авто­граф Мая­ков­ско­го. Узнав, что у сту­ден­та с день­га­ми небо­га­то, Кру­чё­ных ска­зал:
— За такую сум­му Мая­ков­ско­го Вам не оси­лить. Хва­тит с Вас Севе­ря­ни­на.

С эти­ми сло­ва­ми Кру­чё­ных отхва­тил нож­ни­ца­ми пару строк из севе­ря­нин­ской руко­пи­си и вру­чил оне­мев­ше­му посе­ти­те­лю.

СОН О ФИЛОНОВЕ

А рядом
ночью
в глу­хом пере­ул­ке
пере­пи­лен попе­рёк
чет­вер­то­ван
вул­кан погиб­ших сокро­вищ
вели­кий худож­ник
оче­ви­дец незри­мо­го
сму­тьян хол­ста
Павел Фило­нов
Был он пер­вым твор­цом в Ленин­гра­де
Но худо­га
с голо­ду­хи
погиб во вре­мя бло­ка­ды,
не имея в запа­се ни жира, ни денег.
Кар­тин в его мастер­ской
бур­ли­ла тыща.
но про­ве­ли
кро­ва­во­бу­рые
лиха­чи
доро­гу кру­тую
и теперь там толь­ко
ветер посмерт­ный
сви­щет.

КАМЕРА ЧУДЕС
(Из цик­ла «АРАБЕСКИ ИЗ ГОГОЛЯ»)
«Гоголь не видел и не знал Рос­сии»
Проф. С. Вен­ге­ров

Не выез­жая из ком­на­ты,
сидя на кушет­ке,
неукро­ти­мою опа­рою
верт­ким про­ско­ком
обо­гнал всех путе­ше­ствен­ни­ков,
вскрыл Рос­сии пре­ис­под­нюю.

Костью покой­ни­ка,
хле­сто­хво­сти­ком,
буме­ран­гом букв,
с высо­ким спо­кой­стви­ем
взял на испуг.

1943 – 1944

АНТИГРОБ

Дверь — рыв­ком!
Ты бро­си­ла меня, как рвань.
Пустын­ной ночью бро­дил я дол­го по буль­ва­рам –
дере­вья, тени, скле­пы,
пары, ком­ка­ми пары…
Под утро выпил кастрюли настой­ки из креп­чай­ших цве­тов
так хоро­шо: сия­нье ясное в желуд­ке
и коло­коль­чи­ки в гла­зах,
мы бро­дим в бегу­щем лесоч­ке,
звез­да в орео­ле, на высту­пах неба – лимон­ное солн­це…
Я засы­паю с дале­кой улыб­кой
и нико­го не виню –
воз­ли­ку­ет, на зависть сосе­дям, мой вре­мен­ный прах…
И ника­кие ехид­ны, их зубья, щети­ны,
теперь не страш­ны –
им не добрать­ся до моей широ­кой сер­деч­ной кош­ны.
Все кон­чи­лось…
Для муд­рой сер­деч­но­сти
не надо бечев­ки, брит­вы, гвоз­дей, шуми­хи выстре­ла,–
этой бута­фо­рии, оскорб­ле­ния веч­но­сти,
ничтож­но­го недо­мыс­лия.

Меня уба­ю­кал дете­ныш доб­рей­ший
лоц­ман сво­бо­ды, бацил­ла бес­смертья!..

1948 – 1950

РАЗЛУКА

Леде­ня­щие ночи-раз­луч­ни­цы страш­но близ­ки –
я полу­чаю уже не поце­луи, не пись­ма, а одни отпис­ки.
Еще вче­ра – был Круч гре­муч, кипуч бура­ном,
теперь тону в дыму мах­ры, колюч­ках зады­ха­нья,
от Тана­ха­ры – не вижу даже
то-нень-кой те-ни я…
На тем­ном дне пру­да
не шеле­стят недвиж­ные и скольз­кие рас­те­ния…
Зову: – Дай вво­лю выпла­кать­ся на тво­ем пле­че,
мне будет пусто, но не помочь – ничем…
Чу!.. Что это? Буд­то листьев дро­жа­нье…
Зна­ко­мый шепот:
– А я помог­ла!
Таня.
Не ску­ли, Алек­се­ень­ка,
слов­но заинь­ка серень­кий…
Когда по тем­ным морям
ледя­ны­ми мате­ри­ка­ми сги­нут обла­ка,–
быть может, сама при­ду к тебе
бес­пут­ную душу свою
отры­дать…

1948 – 1950

ИДИЛЛИЯ С БОРЩОМ

В тре­щи­нах, лаком покры­ты,
углы моей ком­на­ты,
кни­ги – наки­пи – кипы,
а на сто­ле – крас­ный борщ,
Пяти­горск, яич­ни­ца с луком.

Из обще­жи­тия – оди­но­кая –
Ты нашла здесь при­ста­ни­ще.
непри­ступ­ное гнез­дыш­ко,
тебя ове­ва­ют вни­ма­ньем, цве­та­ми, при­чу­дой-мета­фо­рой
(забо­ты – угроб­ле­ны!).
Ты здесь – сме­юнья,
снеж­ная мол­ния,
жела­ний каприз­ных вла­ды­чи­ца,
хотя бы – пока­мест! –
в буки­ни­сти­че­ской тру­що­бе.

Ниче­го! И Ван-Гог – не Ват­то,
а режет так мощ­но, упря­мо,
баг­ро­вы­ми крес­ла­ми, кри­вы­ми сто­ла­ми,
а сколь­ко в небе рас­ко­сых кру­гов –
тут вид­но наш «пото­лок»
и наши целеб­ные ямы.

При­хо­ди ж к нам поча­ще
и ужи­най с нами.
На слад­кость – соча­вые гру­ши,
кур­ча­вые гроз­дья вино­гра­да.
Когда ж ты ухо­дишь –
в хму­рых поко­ях
обес­кров­ле­ны извест­ко-синие аст­ры,
бес­по­кой­ная дверь – в про­сту­де настежь

1948 – 1950

ВСТРЕЧА

Я пока еще не ста­туя Апол­ло­на,
не куцая урна из кре­ма­то­рия,
я могу еще выпить ста­кан само­го­на,
заку­сить в буфе­те нож­кой Бет­хо­ве­на,
ступ­ней Коман­до­ра.

Я не хочу встре­чать­ся с тобой
совсем трез­вый,
пре­под­но­сить выгла­жен­ные в линей­ку сти­шон­ки,
я желаю,
чтоб нам зави­до­ва­ли даже иро­ке­зы
и грыз­ли с доса­ды
свои труб­ки и свои печен­ки!..

Нас на вок­за­ле при­вет­ству­ет све­жий дождь -
широ­кие, гла­за­стые друж­бы пото­ки!
Луч­ше­го
и через сто лет не най­дешь.
Об этом вспом­нят, взды­хая,
в горо­дах, в музе­ях,
наши потом­ки.

Так быть вер­ным, до рек­ви­е­ма,
богу искус­ства
у голо­во­кру­жи­тель­но­го барье­ра
тво­их глаз,
с раз­ма­ху не под­дать­ся страш­но­му иску­су
в сотый и тысяч­ный раз,

задер­жать­ся на самом краю про­па­сти
и схва­тить себя за рука­ва:
 — Эй! Оста­но­ви­те эти кости!
Они хотят,
напя­лив цилиндр,
всю ночь пля­сать кан­кан!..

Непри­ступ­но
и веч­но сияй,
пес­ни высо­кой
снеж­ный Синай!

Свет сугро­ба­ми на горе.
Напе­ре­кор хму­рым химе­рам,
гор­дя­кам, изу­ве­рам
не пере­ста­нет гореть!

1952

РОМАН ПО ТЕЛЕФОНУ

После встре­чи
с одним виде­ни­ем в ресто­ране
(огни стол­бом, зал­пы — в лоб!):
 — Давай­те будем с вами жить
по теле­фо­ну:
Пото­му что все мне извест­но зара­нее:
линю­честь анге­лов,
кру­го­во­рот улы­бок,
позо­ры рас­ста­ва­ний,
и не хочу тас­кать стра­да­ний тон­ну,
про­щаль­ней кро­вью
дур — ма — нить
гор — ло.

И тыся­чи миль и мил­ли­о­ны веков
тянул­ся маг­нит­ный роман
без оков.
И не пил я вод­ки матё­рой,
и про­клял очко,
тысчу дра­ко­нов мад­жон­га,
без кон­ца по ночам,
на окра­и­нах,
в пусты­рях,
имя твое лету­чее,
п р о щ а л ь н о е
л и х о р а д о ч н о б о р м о ч а.

1953

Фото­гра­фии из сооб­ще­ства ВКон­так­те, посвя­щен­но­го твор­че­ству Алек­сея Кру­че­ных.