«Сталинка» и окрестности

Имен­но отго­лос­ки: после­во­ен­ные «ста­лин­ки», по-преж­не­му осно­ва­тель­ные и даже вели­ча­вые, были, как того тре­бо­ва­ла новая гене­раль­ная линия в сфе­ре зод­че­ства, начи­сто лише­ны како­го-либо деко­ра. Цени­те­ли боль­шо­го сти­ля назы­ва­ли их «обо­дран­ны­ми ста­лин­ка­ми». Но оби­та­те­лям бара­ков, так назы­ва­е­мо­го «част­но­го сек­то­ра» и даже новень­ких «хру­ще­вок» и такие «ста­лин­ки» каза­лись вполне себе двор­ца­ми. В одном из таких «двор­цов» и полу­чи­ла жилье семья самар­ской жур­на­лист­ки Ири­ны Лукья­но­вой.

— Циол­ков­ско­го, 7. «Cта­лин­ка» про­тив воен­но­го гос­пи­та­ля. Такая, бук­вой «Г»: часть дома — по Циол­ков­ско­го, а часть — по Оси­пен­ко, и окна нашей квар­ти­ры, кро­ме кухон­но­го, выхо­дят на Оси­пен­ко. Дедуш­ке эту квар­ти­ру дали в 57‑м. Ни биб­лио­те­ки, ни фон­та­на, ни высо­ток — ниче­го это­го не было. Про­спект Лени­на и Оси­пен­ко застра­и­ва­лись уже на моих гла­зах.

Дед мой в вой­ну был началь­ни­ком сани­тар­но­го поез­да. Потом глав­ным вене­ро­ло­гом 4‑го Укра­ин­ско­го фрон­та. В Куй­бы­шев его пере­ве­ли в 48‑м. В кон­це 40‑х — нача­ле 50‑х он был глав­ным вене­ро­ло­гом При­волж­ско­го воен­но­го окру­га, а в гос­пи­таль­ной поли­кли­ни­ке рабо­тал до 71-го года. До самой смер­ти прак­ти­че­ски.

***

Чудо, что в Сама­ру он при­е­хал не один, а с семьей…

41‑й год. Дедуш­ка с бабуш­кой, моей мамой, моей тетей и моей пра­ба­буш­кой, бабуш­ки­ной мамой, живут в Виль­ню­се. Два года как Лит­ва при­со­еди­не­на Совет­ским Сою­зом, и Виль­нюс — место служ­бы деда. 23 июня в город всту­па­ют нем­цы, а за день до это­го семьи воен­но­слу­жа­щих гру­зят в эше­ло­ны и отправ­ля­ют как буд­то бы в эва­ку­а­цию, но на самом деле… навстре­чу фашист­ским вой­скам.

Неиз­вест­но, были ли это ошиб­ка или умы­сел, но поезд тут же раз­бом­би­ли, а тех, кто не погиб, собра­ли в гет­то. В том чис­ле мою пра­ба­буш­ку 56-ти лет, мою 34-лет­нюю бабуш­ку, 3‑летнюю маму и 12-лет­нюю тетю. Бабуш­ку угна­ли на рабо­ты на гра­ни­цу Гер­ма­нии и Фран­ции, а пра­ба­буш­ку с девоч­ка­ми — в Али­тус, в конц­ла­герь. И они были там два года.

И там было все. И кро­вуш­ку из деток отка­чи­ва­ли. И там они долж­ны были сги­нуть, но нем­цы раз­ре­ша­ли фер­ме­рам брать из конц­ла­ге­рей батра­ков. При­шел литов­ский фер­мер брать батра­ков и взял: мою пра­ба­буш­ку, мою тетю и мою маму. При­вел домой, жена фер­ме­ра уви­де­ла этих его «батра­ков» и ска­за­ла все, что она о нем дума­ет, но на новых не поме­ня­ешь. Так мои род­ные выжи­ли. Рабо­та­ли у фер­ме­ра до осво­бож­де­ния Лит­вы.

Затем нача­лась исто­рия с лица­ми, нахо­див­ши­ми­ся в пле­ну и на окку­пи­ро­ван­ных тер­ри­то­ри­ях. Детей и пра­баб­ку не силь­но тряс­ли, а бабуш­ка-то вер­ну­лась толь­ко в 46‑м через филь­тра­ци­он­ные лаге­ря. И ниче­го не рас­ска­зы­ва­ла. Нико­гда. Про­сто мол­ча­ла. Един­ствен­ное, что я знаю, — это исто­рия икон­ки, кото­рую она хра­ни­ла и кото­рую теперь хра­ню я. «Мат­ка Бос­ка» со стер­шим­ся ликом в сереб­ря­ной опра­ве: когда бабуш­ку вме­сте с дру­ги­ми жен­щи­на­ми гна­ли эта­пом в Гер­ма­нию, эту икон­ку ей на шею наде­ла поляч­ка со сло­ва­ми: «Пани, она вас сохра­нит». Поляч­ку эту потом на гла­зах у бабуш­ки рас­стре­ля­ли: она не мог­ла идти.

Ну а дед встре­тил побе­ду в Чехо­сло­ва­кии, и ему таки уда­лось всех най­ти: жену, детей, тещу. Всех. И тут, конеч­но, здо­ро­во помог­ли род­ствен­ни­ки. Детей, пока дед был в Чехо­сло­ва­кии, разо­бра­ли по сво­им семьям его бра­тья и сест­ры. Моя тетя Аля жила в Москве у сво­ей тети. Мама жила в Киши­не­ве у дедуш­ки­но­го бра­та. Пра­ба­буш­ка — в Воро­не­же, в семье млад­ше­го сына. Дед их собрал. Сна­ча­ла собрал в Кута­и­си, где слу­жил сра­зу после вой­ны, а потом при­вез в Куй­бы­шев.

***

10 лет они жили на тер­ри­то­рии гос­пи­та­ля, деля барак с семьей еще одно­го вра­ча, потом пере­еха­ли в «ста­лин­ку». Ее толь­ко-толь­ко постро­и­ли, и там было мно­го семей гос­пи­таль­ных вра­чей и вооб­ще меди­ков. Если кто-то в доме забо­ле­вал, меди­цин­ская часть жиль­цов наше­го дома устра­и­ва­ли мно­го­люд­ные кон­си­ли­у­мы.

Доволь­но мно­го в доме было и сотруд­ни­ков стро­и­тель­но­го тре­ста. Инже­не­ров боль­шей частью. В сосед­нем подъ­ез­де жили семья извест­ных самар­ских музы­кан­тов Кац и потря­са­ю­щая татар­ская семья, такая клас­си­че­ская, мно­го­дет­ная, пра­во­вер­ная. И когда у них слу­ча­лись похо­ро­ны, мы, дети, тай­ком и вот с таки­ми гла­за­ми наблю­да­ли весь этот уди­ви­тель­ный для нас обряд. Обер­ну­тое тка­нью тело муж­чи­ны, толь­ко муж­чи­ны, быст­ро-быст­ро про­но­сят по кру­гу. Во дво­ре перед домом пали­сад­ни­чек, вот они его обе­га­ли…

Жил в нашем доме, и сей­час, сла­ва богу, живет, послед­ний дирек­тор ЗИМа Кур­ба­тов. Кур­ба­тов живет на 3 или 4 эта­же, а наша квар­ти­ра на вто­ром. И сна­ча­ла это, меж­ду про­чим, была ком­му­нал­ка. Дед , он был в этом смыс­ле такой… Он был фрон­то­вик, он был орде­но­но­сец, но нико­гда ниче­го не про­сил. Нико­гда. У него даже мыс­ли не воз­ни­ка­ло, что он име­ет пра­во на какие-то при­ви­ле­гии. Поэто­му мы жили с сосед­кой.

***

Там у нас — треш­ка, в этом доме. И две ком­на­ты зани­ма­ла наша, нема­лень­кая, мяг­ко гово­ря, семья, а в тре­тьей жила тетя Фира. Эсфирь … Не пом­ню отчества…Самуиловна, кажет­ся. Интел­ли­гент­ная жен­щи­на, но и в нашей ком­му­нал­ке были, эти зна­ме­ни­тые раз­бор­ки. А как ты дума­ешь- две хозяй­ки на кухне! Тем более одна — моя бабуш­ка. Чело­век с доста­точ­но жест­ким харак­те­ром, к тому же пере­жив­шая чер­ти что. Ну и потом акку­ра­тист­ка страш­ная. Для нее прин­ци­пи­аль­но было, что­бы все, все без исклю­че­ния вещи лежа­ли на сво­их местах. Она была такая домо­пра­ви­тель­ни­ца, и спо­ры, вспы­хи­ва­ли доволь­но часто.

Кух­ня у нас боль­шая — в ста­лин­ках же не быва­ет малень­ких кухонь. И кори­дор боль­шой, и ван­ная боль­шая, с окном, и боль­шая, тоже с окном, кла­дов­ка. Но надо было дого­во­рить­ся об убор­ке мест обще­го поль­зо­ва­ния. Надо было раз­бить на две семьи кла­дов­ку; надо было опре­де­лить­ся с местом для кухон­ных сто­лов — наше­го и тети Фиры; нако­нец, пли­ту поде­лить: «две кон­фор­ки — твои, две-мои». Для бабуш­ки все это было крайне важ­но, осо­бен­но то, что каса­лось кух­ни, пото­му что из кух­ни бабуш­ка не выхо­ди­ла.

Боль­шая семья, а бабуш­ка все­гда гото­ви­ла пол­но­цен­ные зав­тра­ки, обе­ды и ужи­ны. При­чем каж­дый день све­жие. Ниче­го на вто­рой день! Ну, и холо­диль­ни­ки, были, пря­мо ска­жем, не у всех. У нас был. Вели­че­ствен­ный такой холо­диль­ник «Москва». Но зимой хра­ни­ли все, что мог­ло быст­ро испор­тить­ся, и за окош­ком. В аво­сич­ках. Бал­ко­на у нас нет, зато широ­кие такие кар­ни­зы. И летом на них сто­я­ли цве­ты, а зимой лежа­ли про­дук­ты. Гото­ви­ла, кста­ти ска­зать, моя бабуш­ка пре­крас­но. А какая у нее была выпеч­ка! Уле­та­ло все и мгно­вен­но. И я чего ‑то не пом­ню, что­бы кто-то счи­тал кало­рии. Ну как-то не заго­нял­ся тогда народ по поху­да­нию. А какие бабуш­ка в празд­ни­ки сто­лы накры­ва­ла! Про­бле­мой было мытье посу­ды.

В наших домах не было и доволь­но дол­го цен­траль­но­го отоп­ле­ния. Отоп­ле­ние было авто­ном­ным — в каж­дом доме своя котель­ная. И ника­кой цен­тра­ли­зо­ван­ной пода­чи горя­чей воды. Газо­вые колон­ки! И толь­ко в ван­ной. Поэто­му посу­ду после празд­нич­ных засто­лий мыли в тазах, в трех водах, исполь­зуя в каче­стве мою­ще­го сред­ства сухую гор­чи­цу или пище­вую соду. А воду для всей этой опе­ра­ции гре­ли на пли­те в боль­шу­щей такой кастрю­ле. Коро­че, на кухне бабуш­ка про­во­ди­ла боль­шую часть сво­е­го вре­ме­ни. И это, конеч­но, то еще испы­та­ние — ком­му­наль­ная кух­ня. Тем более, что суще­ство­ва­ла эта наша ком­му­нал­ка дол­го. Толь­ко когда мои роди­те­ли полу­чи­ли однуш­ку, нам уда­лось путем слож­но­cо­чи­нен­но­го обме­на рас­стать­ся с тетей Фирой, в ком­на­те кото­рой я, к сло­ву, так люби­ла играть.

Тетя Фира уеха­ла. Уеха­ла в одно­ком­нат­ную квар­ти­ру, а мы с роди­те­ля­ми, бабуш­кой, дедуш­кой и моей род­ной тетей раз­ме­сти­лись в 3‑х ком­на­тах. И по тем вре­ме­нам это было рос­кош­но. Ну и двор у нас был совер­шен­но рос­кош­ный.

***

И двор у нас был совер­шен­но рос­кош­ный. Со сто­ро­ны Ново-Садо­вой его огра­ни­чи­ва­ли обща­ги стро­и­тель­но­го инсти­ту­та при­мер­но одно­го с нашим домом года построй­ки. За обща­га­ми — пусты­ри, а в рай­оне Пер­во­май­ской — бара­ки. И к нам, «бур­жу­и­нам», жив­шим в камен­ном доме, пери­о­ди­че­ски наве­ды­ва­лись выяс­нять отно­ше­ния «про­ле­та­рии» из бара­ков.

Все осталь­ное про­стран­ство вокруг дома зани­мал част­ный сек­тор. Тут Николь­ский муж­ской мона­стырь был, и посе­ло­чек на хол­ме у Вол­ги назы­ва­ли Новым Афо­ном. Вся тер­ри­то­рия вокруг КИНА­Па была в малень­ких домиш­ках. Это было тре­вож­ное место, пери­о­ди­че­ски мужи­ки с топо­ра­ми друг за дру­гом бега­ли: народ горя­чий.

И к Вол­ге в ту пору не так-то про­сто было и вый­ти. Мимо гос­пи­та­ля к Вол­ге шла длин­ная дере­вян­ная лест­ни­ца. Детей, конеч­но же, одних на Вол­гу не пус­ка­ли, но мож­но было сбе­жать. И я сбе­га­ла, хотя счи­та­лась пра­виль­ной девоч­кой. Все пра­виль­ные дети наше­го дво­ра дела­ли это.

И все кры­ши наше­го дома мы обла­зи­ли, и не было гара­жа, с кото­ро­го мы бы не пры­га­ли в снег. И, есте­ствен­но, уди­ра­ли на Вол­гу. Ума хва­та­ло не катать­ся на льди­нах, но пой­ти купать­ся, когда в Вол­ге гра­ду­сов три­на­дцать, это запро­сто.

Двор наш имел воро­та, и на ночь они запи­ра­лись, за чем вни­ма­тель­но сле­дил двор­ник. И поэто­му ночью во дво­ре — ни души. Зато днем… Новый дом, и отно­си­тель­но моло­дые люди в нем посе­ли­лись, и боль­шей частью с детьми. И игра­ли мы всей этой тол­пой. Игра­ли запо­ем. В клёк. Выстав­ля­лась кон­серв­ная бан­ка, отме­ря­лось опре­де­лен­ное рас­сто­я­ние, и такой длин­ной пал­кой надо было эту кон­серв­ную бан­ку сбить. Мог­ли неде­лю в клёк играть. До оду­ри.

Потом начи­на­лись кон­да­лы: «Кон­да­лы! — Ско­ва­ны! — Рас­куй­те! — Кого? — Дру­га мое­го!» А ножич­ки? По весне. Или после дождя. Зем­ля влаж­ная, и ножи­чек так мяг­ко вхо­дит в зем­лю… Ну и, конеч­но, каза­ки-раз­бой­ни­ки…

***

В нашем доме был дет­ский сад, а во дво­ре игро­вой горо­док, где дет­са­дов­ские гуля­ли.

Я смот­ре­ла на дет­са­дов­цев с зави­стью. Смот­ре­ла-смот­ре­ла, а потом заяви­ла роди­те­лям, что я у них лишен­ный дет­ства ребе­нок, пото­му что не могу ходить в дет­ский сад. И в этот наш дет­ский сад я и пошла, но очень быст­ро поня­ла, насколь­ко была не пра­ва, счи­тая себя несчаст­ным ребен­ком. Там же спать надо было после обе­да — в игро­вой ком­на­те на малень­ких рас­кла­ду­шеч­ках. Рас­кла­ду­шеч­ки мне очень даже нра­ви­лись, но я тер­петь не мог­ла спать днем. Ну и как-то на про­гул­ке я ска­за­ла вос­пи­та­тель­ни­це: «А зна­е­те что? А я, навер­ное, пой­ду домой». На этом мое дет­са­дов­ское дет­ство закон­чи­лось и опять нача­лось дво­ро­вое.

Дети любят созда­вать вся­кие тай­ные орга­ни­за­ции. И у нас было обще­ство защи­ты соба­ки Дин­ки. Каж­дый двор имел тогда свою соба­ку. И, как пра­ви­ло, Дин­ку. Книж­ка же была заме­ча­тель­ная «Дикая соба­ка Дин­го, или Повесть о пер­вой люб­ви». Фильм по ней сня­ли, тоже чудес­ный. И это было очень попу­ляр­ное сре­ди собак имя. Но толь­ко не Дин­го — Дин­ка! Удоб­ней же выго­ва­ри­вать. А все­гда езди­ли соба­ко­ло­вы. Нена­ви­де­ли мы их страш­но! У них была маши­на, фур­гон такой, и, когда про­но­сил­ся слух, что они едут, мы Дин­ку пря­та­ли. В нашем доме мага­зи­ны были — хлеб­ный, мебель­ный, а там же короб­ки кар­тон­ные, и мы сде­ла­ли из этих коро­бок Дин­ке кону­ру за гара­жа­ми и вот там ее пря­та­ли. Кор­ми­ли всем дво­ром. Кор­ми­ли, есте­ствен­но, всем дво­ром. Кости при­но­си­ли. Кста­ти, были в этом смыс­ле, види­мо, не очень пуган­ные. Я про­сто пом­ню, как один раз Дин­ка меня цап­ну­ла. Ну как цап­ну­ла? Я сама вино­ва­та — дура была. Дин­ка грыз­ла кость, а я к ней полез­ла, ну и она меня кус­ну­ла. Не то что­бы силь­но боль­но, и для Дин­ки обо­шлось без послед­ствий, но уко­лы, те самые, в живот, мне дела­ли. Не сорок, как нас пуга­ли, зна­чи­тель­но мень­ше, но в самом деле боль­но.

Что каса­ет­ся сек­су­аль­но­го вос­пи­та­ния, кото­рое в совет­ское вре­мя было тоже, как пра­ви­ло, дво­ро­вым, то ника­ких ска­брез­ных кар­ти­нок и над­пи­сей я не пом­ню. Но в буты­лоч­ку-то игра­ли. А когда помень­ше были — в бумаж­ных кукол. Рисо­ва­ли кукол в купаль­ни­ках, выре­за­ли. Потом рисо­ва­ли им пла­тья с высту­па­ми на пле­чах, с помо­щью кото­рых кре­пи­ли эти пла­тья к кукол­кам. А гла­зоч­ки и бусин­ки у нас и маль­чиш­ки соби­ра­ли. Это же была такая цен­ность, гла­зоч­ки и бусин­ки! И я была такая гадость, что ради этих гла­зоч­ков и буси­нок рас­ко­ре­жи­ла пре­крас­ную чеш­скую бижу­те­рию… Ну и, конеч­но, мы ходи­ли в кинош­ки. И тоже всей тол­пой.

***

В какие кинош­ки мы ходи­ли? А в раз­ные. Там где сей­час КИНАП , там был малень­кий такой кино­заль­чик, вот мы туда ходи­ли. Ходи­ли в «Вол­ну». «Пер­во­май­ский» подаль­ше был, и в «Пер­во­май­ский» мы ходи­ли, когда ста­ли постар­ше. А так еще в ста­рый клуб 4 ГПЗ. А там же вдо­ба­вок каток. Самый боль­шой из близ­ких. Но уже начи­на­лись раз­бо­роч­ки. «Что это вы ходи­те на наш каток! — гово­ри­ли дети, кото­рые жили вокруг кат­ка. К наше­му сча­стью, зали­ва­ли каток и воз­ле 16‑й шко­лы, и совсем мел­ки­ми мы ходи­ли туда. Я и учи­лась в 16‑й. Хоро­шая шко­ла, а для меня вооб­ще исто­ри­че­ская — ее окон­чи­ли моя мама и моя тетя. И обе ста­ли учи­тель­ни­ца­ми. Папа у меня воен­ный, а мама и тетя мате­ма­тич­ки. Так что 16‑я, без вари­ан­тов, но еще и пото­му, что рядом, и бабуш­ка мог­ла про­во­жать меня взгля­дом. Ну когда я через Оси­пен­ко иду. Тогда, впро­чем, Оси­пен­ко была совсем неопас­ная. Машин настоль­ко мало, что мы, совсем еще малыш­ня, на вели­ках по Сипе ката­лись. Да как ката­лись! Без рук под гороч­ку.… «Школь­ник» — пер­вый и един­ствен­ный мой велик. Гоня­ла на нем, пока из него совсем уж не вырос­ла. Клас­са до пято­го, навер­ное. А какая учи­тель­ни­ца у меня была в началь­ной шко­ле! Жан­на Вик­то­ров­на Куз­не­цо­ва. Армян­ка и с какой — то совер­шен­но дру­гой, как я сей­час пони­маю, куль­ту­рой отно­ше­ния к детям. Она была с нами стро­га. Но при этом всех очень люби­ла. Вот это прям чув­ство­ва­лось. В нашем клас­се учи­лась ее млад­шая дочь — ника­ких пре­иму­ществ. Ни у кого из нас не было ника­ких пре­иму­ществ. Мы все были рав­ны для нее. И был в этой шко­ле еще один потря­са­ю­щий чело­век! В 16‑й мно­го было хоро­ших учи­те­лей, но Ната­лья Бори­сов­на Ципель — это нечто совер­шен­но осо­бен­ное. Учи­тель лите­ра­ту­ры, в нашем клас­се она лите­ра­ту­ры не вела. Но у нее была дет­ская лите­ра­тур­ная сту­дия «Алые пару­са», и все люби­те­ли изящ­ной сло­вес­но­сти там тусо­ва­лись. И я в том чис­ле.

В чем мы в шко­лу ходи­ли? Толь­ко в фор­ме. А пото­му что дирек­три­са у нас была суро­вая. Кла­ра Зоси­мов­на. Мы ее боя­лись. И тем не менее устро­и­ли одна­жды демарш.

У нас был англий­ский, а был день рож­де­ния Лени­на. А день рож­де­ния Лени­на у нас когда? 22 апре­ля. А пого­да-то шеп­чет. А англий­ский из уро­ков послед­ний. Ну и что сде­ла­ла вся наша англий­ская груп­па? Пра­виль­но — сли­ня­ла с уро­ка! Сли­ня­ли с уро­ка, сло­ня­лись по набе­реж­ной …В каби­не­те Кла­ры Зоси­мов­ны сто­я­ли все! На дру­гой день в каби­не­те Кла­ры Зоси­мов­ны мы сто­я­ли все, и нам всем объ­яс­ня­ли про то, кто мы есть. «В день рож­де­ния Лени­на, кото­рый заве­щал учить­ся, учить­ся и учить­ся, пой­ти на то, что­бы сбе­жать с уро­ка! Мел­кие, ничтож­ные люди!»

***

Демарш, кото­рый мы устро­и­ли, по тем вре­ме­нам был, конеч­но, жут­кий. Хотя устро­и­ли мы его исклю­чи­тель­но по при­чине сво­е­го дет­ско­го недо­мыс­лия. Но в нашей шко­ле, несмот­ря на всю суро­вость дирек­то­ра, были и свои прин­ци­пи­аль­ные бун­та­ри. Это были маль­чи­ки. Они были стар­ше нас. И бунт их заклю­чал­ся в том, что они ходи­ли с длин­ны­ми, до плеч, воло­са­ми. И никто, вклю­чая дирек­то­ра, не мог заста­вить их под­стричь­ся. И имен­но на этих бун­та­рях и лежа­ло, как ты пони­ма­ешь, музы­каль­ное сопро­вож­де­ние школь­ных вече­ров. Они все игра­ли в школь­ном вокаль­но ‑инстру­мен­таль­ном ансам­бле. И в их про­грам­ме были не толь­ко оте­че­ствен­ные шля­ге­ры тех лет «Там где клен шумит» и «Наташ­ка», но и вполне себе бит­лов­ские вещи. И, думаю, эти пар­ни риск­ну­ли бы и в джин­сах прий­ти и на заня­тия, если бы джин­сы были доступ­ны. За 250 руб­лей фар­цов­щи­ки про­да­ва­ли. Две, а для кого и три зар­пла­ты. Мало кто мог себе такое поз­во­лить. У меня пер­вые джин­сы появи­лись, когда я уже учи­лась на фил­фа­ке в уни­ве­ре. И лишь, кста­ти гово­ря, тогда, став сту­дент­кой, по- насто­я­ще­му осо­зна­ла, что Куй­бы­шев — это не толь­ко наша ста­лин­ка и ее окрест­но­сти. Хотя про­жи­ла в этой нашей ста­лин­ке почти всю свою жизнь.

***

Пять лет назад пере­еха­ла, но на Циол­ков­ско­го бываю часто: там сын мой живет и моя тетя. И стран­ная вещь: в послед­нее вре­мя, под­хо­дя к дому, все чаще вспо­ми­наю, что в его под­ва­ле, кро­ме котель­ной, было еще и бом­бо­убе­жи­ще. Вход шел как раз через наш подъ­езд. Сей­час бом­бо­убе­жи­ще зали­то водой с нечи­сто­та­ми, а дом, в кото­ром оно нахо­дит­ся, ждет сво­е­го пер­во­го кап­ре­мон­та. То ли в 2018‑м, то ли после вто­ро­го при­ше­ствия.

Ино­гда, прав­да, кто-нибудь вспо­ми­на­ет, что в доме нашем живут заслу­жен­ные люди. Тогда могут во дво­ре кое-где новый асфальт поло­жить. Или подъ­езд под­кра­сить. Или еще какой-нибудь подвиг совер­шить.