«Здесь Федин спит, на всех похожий…»

Это свой­ство федин­ско­го сти­ля почув­ство­ва­ли еще его собра­тья по писа­тель­ско­му сооб­ще­ству «Сера­пи­о­но­вы бра­тья», и Юрий Тыня­нов напи­сал эпи­грам­му в фор­ме шуточ­ной эпи­та­фии:

Пред кам­нем сим оста­но­вись, про­хо­жий:

Здесь Федин спит, на всех похо­жий.

Нель­зя ска­зать, что судь­ба была к Феди­ну как к буду­ще­му писа­те­лю небла­го­склон­ной. Напро­тив, она ста­ра­тель­но выри­со­вы­ва­ла затей­ли­вый сюжет бытия, в кото­ром пере­ме­ша­лись дра­ма­тич­ные при­клю­че­ния, счаст­ли­вые неожи­дан­ные обсто­я­тель­ства, судь­бо­нос­ные встре­чи и твор­че­ская сре­да.

В нача­ле 1914 года Федин отпра­вил­ся в про­вин­ци­аль­ный гер­ман­ский горо­док Нюрн­берг, что­бы усо­вер­шен­ство­вать свой немец­кий язык. В авгу­сте гря­ну­ла Пер­вая миро­вая вой­на, буду­щий писа­тель ока­зал­ся на поло­же­нии граж­дан­ско­го плен­но­го и застрял на целых четы­ре года, вплоть до под­пи­са­ния в мар­те 1918 года мир­но­го дого­во­ра меж­ду вою­ю­щи­ми дер­жа­ва­ми.

Одна­ко для писа­те­ля любые неожи­дан­но­сти, любые дра­ма­тич­ные ситу­а­ции могут обо­ра­чи­вать­ся сво­ей пози­тив­ной сто­ро­ной, ибо все эти раз­роз­нен­ные впе­чат­ле­ния идут в помол вос­со­зда­ю­щей и пере­со­зда­ю­щей реаль­ность твор­че­ской фан­та­зии. Не будь затя­нув­ше­го­ся нюрн­берг­ско­го опы­та, навер­ное, не появил­ся бы впо­след­ствии роман «Горо­да и годы» – пожа­луй, луч­шее про­из­ве­де­ние в твор­че­ском бага­же Феди­на.

Когда Федин вер­нул­ся из Гер­ма­нии и ока­зал­ся в рево­лю­ци­он­ной Москве, сно­ва всту­пил в пра­ва Его Вели­че­ство Счаст­ли­вый Слу­чай. Жур­на­лист Арка­тов­ский, повстре­чав­ший­ся в 1919 году в сто­ли­це, рас­ска­зал Феди­ну, что в Сыз­ра­ни есть «не заня­тая рабо­той» типо­гра­фия с запа­сом бума­ги, крас­ки, с типо­граф­ски­ми маши­на­ми, и мож­но бук­валь­но с зав­траш­не­го дня начи­нать газет­но-жур­наль­ную изда­тель­скую дея­тель­ность.

Это ли не бла­го для лите­ра­то­ра, дела­ю­ще­го пер­вые шаги в твор­че­ской дея­тель­но­сти! В рос­сий­ских же сто­ли­цах с изда­ни­ем лите­ра­тур­ных сочи­не­ний было весь­ма туго. Совсем не слу­чай­но В. Брю­сов в ста­тье «Вче­ра, сего­дня и зав­тра рус­ской поэ­зии» окре­стил пер­вое после­ре­во­лю­ци­он­ное пяти­ле­тие «кафей­ным пери­о­дом» – нуж­да­ю­щи­е­ся в непо­сред­ствен­ном чита­тель­ском откли­ке поэты раз­ных мастей и твор­че­ских ори­ен­та­ций не от хоро­шей жиз­ни шли в мно­го­чис­лен­ные кафе, ста­но­ви­лись «поэта­ми-эст­рад­ни­ка­ми».

Кро­ме того, в ту смут­ную пору воз­ник­ло поза­бы­тое поня­тие «руко­пис­ная кни­га» (в какой-то дым­ке древ­не­рус­ской ста­ри­ны, в совсем седые, допе­чат­ные вре­ме­на было это поня­тие – «руко­пис­ная кни­га»!). А тут, в Сыз­ра­ни, для Феди­на откры­ва­ет­ся воз­мож­ность само­сто­я­тель­но­го лите­ра­тур­но­го дела. Воис­ти­ну счаст­ли­вый слу­чай! И моло­дой лите­ра­тор ста­но­вит­ся редак­то­ром жур­на­ла «Откли­ки» и газе­ты «Сыз­ран­ский ком­му­нар».

Потом опять вели­кая уда­ча – зна­ком­ство с Горь­ким, вхож­де­ние в писа­тель­ское содру­же­ство «Сера­пи­о­но­вы бра­тья». Об этом вре­ме­ни Федин с бла­го­дар­но­стью напи­шет в мему­ар­ной кни­ге «Горь­кий сре­ди нас». Лите­ра­то­ра, что назы­ва­ет­ся, вынес­ло на самую стрем­ни­ну лите­ра­тур­ной жиз­ни эпо­хи. Он ста­но­вит­ся рома­ни­стом. Роман «Горо­да и годы» был заме­чен, стал весь­ма ярким явле­ни­ем в 1920‑е годы и вро­де бы обе­щал чита­те­лю новые ори­ги­наль­ные кни­ги. Но это­го не слу­чи­лось. Нет, кни­ги-то новые были – «Бра­тья», «Сана­то­рий Арк­тур», «Похи­ще­ние Евро­пы» и через мно­гие годы три­ло­гия, – но ори­ги­наль­ны­ми, увы, они не ста­ли. Федин писал по усред­нен­ным лека­лам совет­ской рома­ни­сти­ки, стал доб­ро­со­вест­ным ими­та­то­ром обще­при­ня­тых роман­ных моде­лей.

Дмит­рий Быков так опре­де­лил эту спо­соб­ность лите­ра­то­ра: Федин «обла­дал уни­каль­ным пла­сти­че­ским даром – даром не столь­ко опи­са­ния, сколь­ко пере­во­пло­ще­ния <…> Во вся­ком слу­чае, все его сле­ду­ю­щие кни­ги были без­уко­риз­нен­но вто­рич­ны, и в каж­дой слы­шат­ся точ­но ими­ти­ро­ван­ные чужие голо­са».

Тем не менее, по вполне понят­ным писа­ным и непи­са­ным зако­нам того вре­ме­ни Федин попал в первую, офи­ци­аль­но при­знан­ную обой­му веду­щих совет­ских писа­те­лей. О нем ста­ли писать кни­ги, ста­тьи, дис­сер­та­ции.

В 1950 – 1960‑е годы в Куй­бы­шев­ском педа­го­ги­че­ском инсти­ту­те на кафед­ре совет­ской лите­ра­ту­ры рабо­та­ла доцент А. Г. Берез­ки­на. Вплоть до ухо­да на пен­сию она чита­ла курс «Рус­ская лите­ра­ту­ра ХХ века (доок­тябрь­ский пери­од)». Мне на ее лек­ци­ях побы­вать не при­шлось, не могу судить, каки­ми они были. С 1963 года эту дис­ци­пли­ну читал Иосиф Мар­ко­вич Маш­биц-Веров, и я слу­шал его яркие, эмо­ци­о­наль­ные лек­ции о поэтах нача­ла сто­ле­тия.

Тем не менее, рабо­тая впо­след­ствии на кафед­ре, я несколь­ко раз общал­ся с Анной Гри­го­рьев­ной, не порвав­шей свя­зи с инсти­ту­том и в пен­си­он­ные годы. Одна­жды она рас­ска­за­ла мне весь­ма дра­ма­тич­ную исто­рию с напи­са­ни­ем соб­ствен­ной кан­ди­дат­ской дис­сер­та­ции.

Тема была доста­точ­но тра­ди­ци­он­ной для того вре­ме­ни: «Твор­че­ский путь Д. Н. Мами­на-Сиби­ря­ка». Мно­гие тогдаш­ние дис­сер­тан­ты под­го­тав­ли­ва­ли такие осно­ван­ные на архив­ных мате­ри­а­лах опи­са­тель­ные науч­ные тру­ды, основ­ная цен­ность кото­рых заклю­ча­лась во вве­де­нии «в науч­ный оби­ход» архив­ных доку­мен­тов, истол­ко­ва­нии зате­рян­ных и свое­вре­мен­но непро­ком­мен­ти­ро­ван­ных пуб­ли­ка­ций, в тек­сто­ло­ги­че­ских уточ­не­ни­ях, в вывер­ке хро­но­ло­ги­че­ских пара­мет­ров писа­тель­ской био­гра­фии и т. п.

Когда труд Анны Гри­го­рьев­ны бли­зил­ся к завер­ше­нию, ее бук­валь­но сра­зи­ло напо­вал изве­стие, что в Сверд­лов­ске, ока­зы­ва­ет­ся, уже под­го­тов­ле­на трех­том­ная дис­сер­та­ция на ту же тему, при­чем док­тор­ская! Моло­до­му иссле­до­ва­те­лю, что назы­ва­ет­ся, был наглу­хо «пере­крыт кис­ло­род». Ведь обе дис­сер­та­ции исто­ри­ко-лите­ра­тур­ные, фак­то­гра­фи­че­ские, зна­чит, в них будут фигу­ри­ро­вать одни и те же доку­мен­ты, упо­ми­нать­ся одни и те же собы­тия и жиз­нен­ные ситу­а­ции. На мел­ких раз­но­чте­ни­ях и нюан­сах пода­чи мате­ри­а­ла пол­но­цен­но­го и «кон­ку­рентоспо­соб­но­го» иссле­до­ва­ния не постро­ишь.

Анне Гри­го­рьевне при­шлось менять тему. Теперь выбор ее пал на позд­ние рома­ны Кон­стан­ти­на Феди­на – «Пер­вые радо­сти» и «Необык­но­вен­ное лето». Тогда тре­тья часть роман­ной три­ло­гии, «Костер», еще не была напи­са­на, и объ­ек­том вни­ма­ния Берез­ки­ной ста­ла дило­гия писа­те­ля. Иссле­до­ва­те­лю пред­сто­я­ло лич­но позна­ко­мить­ся с Феди­ным.

Анна Гри­го­рьев­на рас­ска­зы­ва­ла, как писа­тель встре­тил ее на поро­ге сво­ей пере­дел­кин­ской дачи иро­нич­ны­ми сло­ва­ми с оттен­ком лег­кой уко­риз­ны: «Ну что, не вышло с Мами­ным, так взя­лись за меня?» Но дело­вой кон­такт состо­ял­ся, писа­тель давал необ­хо­ди­мые кон­суль­та­ции и разъ­яс­не­ния. В ито­ге дис­сер­та­ци­он­ное сочи­не­ние было напи­са­но и защи­ще­но.

В наш город К. Федин, уже увен­чан­ный вся­ки­ми лав­ра­ми писа­тель-чинов­ник, при­ез­жал в 1957 году в свя­зи с меро­при­я­ти­я­ми, при­уро­чен­ны­ми к при­бли­жав­ше­му­ся 90-лет­не­му юби­лею А. М. Горь­ко­го. Он был свое­об­раз­ным «сва­деб­ным гене­ра­лом», в какой-то сте­пе­ни в одном лице ими­ти­руя всех клас­си­ков сра­зу, пред­ста­ви­тель­ствуя от всей оте­че­ствен­ной «серьез­ной» лите­ра­ту­ры…

***

В Сара­то­ве вбли­зи набе­реж­ной Кос­мо­нав­тов сто­ит памят­ник Феди­ну. Фигу­ра писа­те­ля высе­че­на из весь­ма уны­ло­го серо­го кам­ня. Лицо важ­но вос­се­да­ю­ще­го в крес­ле чело­ве­ка кого-то мне напом­ни­ло, поми­мо само­го Феди­на. Может быть, Пау­стов­ско­го, тоже, кста­ти, Кон­стан­ти­на? Или еще кого-то? Про­мельк­нул в созна­нии целый ряд воз­мож­ных лиц. И опять вспо­ми­на­лась дав­няя эпи­грам­ма Юрия Тыня­но­ва…

Есть пти­цы пере­смеш­ни­ко­вые, семей­ство пев­чих воро­бьи­ных. Эти дре­вес­ные пти­цы рас­про­стра­не­ны в запад­ном полу­ша­рии. Уме­ют копи­ро­вать все­воз­мож­ные зву­ки. Пение одной такой пти­цы мне дове­лось слы­шать в кали­фор­ний­ском Фрес­но в 2005 году, и оно даже побу­ди­ло выра­зить свои впе­чат­ле­ния в соб­ствен­ных сти­хо­твор­ных строч­ках:

В розо­вых кустах родо­денд­ро­на

куро­ле­сит юркий пере­смеш­ник,

под­ра­жа­ет зву­кам теле­фо­на

ими­та­тор озор­ной и греш­ник.

Не смол­ка­ет трель дре­вес­ной пти­цы –

лже­ще­гол выво­дит ари­о­зо.

Раду­ет изюм­ную сто­ли­цу –

на цве­тах росы под­сох­ли сле­зы.

Но раз­дум­чив он сре­ди аза­лий.

Неужель удел быть копи­и­стом?

Неуже­ли в тай­ном арсе­на­ле

нет зву­ча­ний ред­кост­ных и чистых?

А пока гре­мят кас­ка­ды зву­ка,

попур­ри бес­печ­ных ими­та­ций,

раз­го­няя путе­вую ску­ку

у моте­ля в зарос­лях ака­ций…

Что же таит в себе твор­че­ство как ими­та­ция? Серьез­ную дра­му гран­ди­оз­ной неуда­чи? Тра­ги­ко­ме­дию писа­тель­ской жиз­ни? Иллю­зию неко­е­го весь­ма важ­но­го слу­же­ния?

Исто­рия, спле­тая слож­ный узор из раз­лич­ных ситу­а­ций, обсто­я­тельств, воз­мож­но­стей, дает порой лите­ра­то­ру, музы­кан­ту, живо­пис­цу, акте­ру некий вели­кий судь­бо­нос­ный шанс, кото­рым он может твор­че­ски вос­поль­зо­вать­ся и достиг­нуть сво­е­го акме − выс­шей точ­ки цве­те­ния, а может и про­сто рав­но­душ­но прой­ти мимо. Или при­ми­тив­но вос­поль­зо­вать­ся лишь напо­ло­ви­ну. Судь­ба Кон­стан­ти­на Феди­на в этом смыс­ле глу­бо­ко поучи­тель­на.

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 8 (96) за 2016 год