Лабиринты архивного романа

Архив­ный роман пред­ла­га­ет чита­те­лю марш­рут свое­об­раз­но­го и весь­ма зани­ма­тель­но­го путе­ше­ствия – от пись­ма к пись­му, от днев­ни­ка к днев­ни­ку, от фото­гра­фии к фото­гра­фии. У отоб­ра­жен­ных на ста­рых сним­ках людей обна­ру­жи­ва­ют­ся изоби­лу­ю­щие мно­ги­ми дра­ма­ти­че­ски­ми собы­ти­я­ми био­гра­фии. Оче­вид­ные и менее оче­вид­ные свя­зи завя­зы­ва­ют­ся в тугие узлы исто­ри­че­ско­го вре­ме­ни. Лите­ра­тур­ный быт обре­та­ет плот­ность и выпук­лую фак­тур­ность. Он под­чи­ня­ет себе про­стран­ство, пре­об­ра­жая и духов­но напол­няя отдель­ные угол­ки огром­ной Моск­вы.

Так посте­пен­но одним из цен­тров кни­ги ста­но­вит­ся мос­ков­ский дом. Он, этот дом, мно­го­лик. Это и живу­щий сво­ей авто­ном­ной жиз­нью герой, и целый мир, и спа­си­тель­ный ков­чег, и пере­кре­сток чьих-то жиз­нен­ных дорог. Таков дом док­то­ра Доб­ро­ва, свя­зан­ный с семьей Лео­ни­да Андре­ева – его женой Шуроч­кой, рано скон­чав­шей­ся от вто­рых родов, сыно­вья­ми Вади­мом и Дани­и­лом (буду­щим авто­ром «Розы мира», «Стран­ни­ков ночи»). Это и сто­яв­ший на Арба­те скря­бин­ский дом со сво­и­ми дра­ма­ми и загад­ка­ми. Это и постро­ен­ный в фор­ме бук­вы «П» писа­тель­ский дом в Лавру­шин­ском пере­ул­ке, где окна в окна взи­ра­ли друг на дру­га лите­ра­то­ры со столь схо­жи­ми и несхо­жи­ми судь­ба­ми.

В постро­е­нии марш­ру­та сво­их архив­ных стран­ствий Ната­лья Гро­мо­ва усмат­ри­ва­ет эле­мен­ты под­лин­но­го Чуда. В какое-то уди­ви­тель­но точ­но уга­дан­ное вре­мя вдруг про­ис­хо­дят судь­бо­нос­ные встре­чи, обна­ру­жи­ва­ют­ся счи­тав­ши­е­ся утра­чен­ны­ми доку­мен­ты, из без­дны небы­тия всплы­ва­ют пись­ма-под­сказ­ки. Несколь­ко мисти­че­ски настро­ен­ная писа­тель­ни­ца откро­вен­но при­зна­ет­ся, что чув­ству­ет, буд­то кто-то незри­мый ведет авто­ра, помо­га­ет ему. Дея­тель­ность писа­те­ля-архи­ви­ста при­об­ре­та­ет чер­ты неко­ей пред­опре­де­лен­но­сти, пред­на­чер­тан­но­сти.

Авто­ра инте­ре­су­ют кон­крет­ные про­яв­ле­ния живой жиз­ни, живые люди, сто­я­щие за строч­ка­ми пись­ма или днев­ни­ка. При этом Гро­мо­вой крайне инте­рес­на эво­лю­ция чело­ве­ка, под­пав­ше­го под власть Вре­ме­ни, став­ше­го его «про­дук­том», его «про­ек­том», его «жерт­вой». Когда и с чего начи­на­ет­ся душев­ная дегра­да­ция? Как, в каких фор­мах воз­дей­ству­ет на лич­ность раз­ру­ши­тель­ная сила стра­ха? Как в без­обид­ном, на пер­вый взгляд, чело­ве­ке вырас­та­ет (вер­нее, про­рас­та­ет!) Иуда? Осо­зна­ет ли сам чело­век гибель­ность внут­рен­них изме­не­ний, с ним про­ис­хо­дя­щих?

«Я пошла в архив лите­ра­ту­ры и искус­ства и ста­ла целе­на­прав­лен­но и созна­тель­но выби­рать отту­да архи­вы зна­ко­мых мне лите­ра­то­ров в гра­ни­цах опре­де­лен­но­го вре­ме­ни: от сере­ди­ны до кон­ца трид­ца­тых годов. Меня ста­ло сши­бать ура­ган­ным вет­ром. <…> Я поня­ла, о чем надо писать кни­гу – о Пре­вра­ще­нии. Напи­сать о трид­ца­тых годах, исполь­зуя все, что мне откры­лось в архи­ве в Лавру­шин­ском про Лугов­ско­го и его дру­зей: Нико­лая Тихо­но­ва, Дмит­рия Пет­ров­ско­го, Алек­сандра Фаде­е­ва и дру­гих – об их стре­ми­тель­ном спол­за­нии в без­дну. Про то, как в кон­це два­дца­тых Тихо­нов и Пет­ров­ский были дру­зья­ми Пастер­на­ка и во что эта друж­ба выро­ди­лась в кон­це трид­ца­тых. Как Пастер­нак остал­ся Пастер­на­ком, и об этом зна­ли все. И это раз­дра­жа­ло, насто­ра­жи­ва­ло, пуга­ло, вызы­ва­ло ува­же­ние».

Изу­че­ние эпо­хи, отпе­ча­тав­шей­ся в кон­крет­ных судь­бах, в реаль­ных собы­ти­ях, напо­ми­на­ет Ната­лье Гро­мо­вой цепь: потя­нешь за одно зве­но – эта цепь неиз­беж­но пота­щит дру­гие. В рас­по­ря­же­нии рома­нист­ки были не толь­ко архив­ные пожел­тев­шие листоч­ки писем раз­ных лиц или пух­лые тет­ра­ди днев­ни­ков Оль­ги Бес­са­ра­бо­вой, Вар­ва­ры Мала­хи­евой-Миро­вич, не толь­ко порой немые и непо­нят­ные запи­соч­ки, чьи-то выпис­ки, открыт­ки. Очень мно­гое дали ей откро­вен­ные бесе­ды с дожи­вав­ши­ми послед­ние дни живы­ми сви­де­те­ля­ми дав­ней эпо­хи. Услов­ный «марш­рут» кни­ги опре­де­ля­ли и такие бес­цен­ные кон­так­ты.

Вот писа­тель­ни­ца Мария Бел­ки­на – вдо­ва А. К. Тара­сен­ко­ва, лите­ра­ту­ро­ве­да, кри­ти­ка, поэта, биб­лио­фи­ла, кото­ро­го мы преж­де все­го зна­ем как соста­ви­те­ля подроб­но­го биб­лио­гра­фи­че­ско­го ука­за­те­ля «Рус­ские поэты ХХ века. 1900 – 1955». Мно­го­чис­лен­ные бесе­ды с ней помог­ли Гро­мо­вой свя­зать воеди­но мно­гие раз­роз­нен­ные исто­ри­ко-лите­ра­тур­ные фак­ты, обо­га­ти­ли архив­ный роман допол­ни­тель­ны­ми сюжет­ны­ми хода­ми.

Вот Лидия Либе­дин­ская, вдо­ва писа­те­ля Юрия Либе­дин­ско­го, извест­но­го в 1920‑е годы рап­пов­ца, «неисто­во­го рев­ни­те­ля», в кото­ром ужи­ва­лись писа­тель и про­па­ган­дист…

Юрий Тыня­нов когда-то так опре­де­лил свое кре­до исто­ри­че­ско­го рома­ни­ста: «Там, где кон­ча­ет­ся доку­мент, там я начи­наю». И в самом деле, писа­те­лю нуж­на не абстракт­ная фигу­ра, постро­ен­ная из обка­тан­ных фор­мул офи­ци­аль­ных доку­мен­тов (каких-нибудь мет­ри­че­ских сви­де­тельств, послуж­ных спис­ков, харак­те­ри­стик, пред­став­ле­ний к награ­дам и, нако­нец, некро­ло­гов). Ему нужен живой чело­век со все­ми его силь­ны­ми и сла­бы­ми сто­ро­на­ми, со все­ми изъ­я­на­ми и стран­но­стя­ми. Вот и Ната­лья Гро­мо­ва, све­ряя доку­мент с уст­ны­ми сви­де­тель­ства­ми и субъ­ек­тив­ны­ми мне­ни­я­ми сво­их пре­ста­ре­лых собе­сед­ни­ков и собе­сед­ниц, пыта­ет­ся най­ти тот зазор, в кото­рый будет про­гля­ды­вать не без­ли­кое «брон­зы мно­го­пу­дье», а живая, может быть, мяту­ща­я­ся и стра­да­ю­щая лич­ность. Дей­стви­тель­ность, пости­га­е­мая авто­ром архив­но­го рома­на, начи­на­ет дво­ить­ся: с одной сто­ро­ны, мы наблю­да­ем отла­ки­ро­ван­ную исто­рию номен­кла­тур­но­го суще­ства (взять того же Алек­сандра Фаде­е­ва!), с дру­гой – при­от­кры­ва­ем заве­су над под­лин­ной дра­мой поги­ба­ю­щей души.

Раз­мыш­ляя о поко­ле­нии маль­чи­ков и дево­чек, рож­ден­ных в девя­но­стые годы XIX века и погиб­ших в кон­це трид­ца­тых, автор пишет: «Они не бун­то­ва­ли, не воз­му­ща­лись, не пла­ка­ли над сво­ей судь­бой. Слиш­ком неод­но­знач­ная была до это­го жизнь в Рос­сии. Они при­ни­ма­ли ее судь­бу как свою. Ино­гда каза­лось, что это чехов­ские пер­со­на­жи про­дол­жа­ют свой тра­ги­че­ский путь после смер­ти их авто­ра».

Мате­ри­ал архив­но­го рома­на застав­ля­ет его авто­ра заду­мы­вать­ся о пара­док­сах исто­ри­че­ско­го бытия: «Про­стран­ство – кате­го­рия нрав­ствен­ная. Не слу­чай­но так дол­го выби­ра­лось место для мона­сты­рей и церк­вей, так вслу­ши­ва­лись и вчув­ство­ва­лись масте­ра в шепот дан­но­го места, пыта­ясь узнать, что там про­ис­хо­ди­ло задол­го до их вре­ме­ни. Мне кажет­ся, что есть неви­ди­мая кар­та, где пере­се­ка­ют­ся непро­жи­тое вре­мя и несо­здан­ное про­стран­ство тех, кто так лег­ко был выбро­шен из жиз­ни толь­ко пото­му, что родил­ся в тем­ное вре­мя. Я вгля­ды­ва­юсь и вгля­ды­ва­юсь в эту кар­ту, кото­рая все рав­но ста­нет зри­мой для всех, и чув­ствую бес­ко­неч­ную вину и невы­ра­зи­мую жалость. <…> Вре­мя, взо­шед­шее на костях, длит­ся и длит­ся».

Непро­жи­тая жизнь без­вре­мен­но погиб­ших бро­са­ет свой отсвет на жизнь после­ду­ю­щих поко­ле­ний. Писа­тель­ни­цу инте­ре­су­ют не толь­ко зна­ме­ни­тые куль­тур­ные дея­те­ли, но и неза­мет­ные герои минув­ше­го, «без­вест­ные и без­от­вет­ные муче­ни­ки Исто­рии».

Воро­ша ста­рые архив­ные доку­мен­ты, вслу­ши­ва­ясь в уст­ные сви­де­тель­ства оче­вид­цев, Ната­лья Гро­мо­ва ищет и нахо­дит ключ к скры­тым смыс­лам создан­ных в это вре­мя книг. Так, раз­мыш­ляя о тай­ных мос­ков­ских молель­нях, «воз­ник­ших вме­сто обнов­лен­че­ских церк­вей», она про­дол­жа­ет мысль о дво­я­щей­ся дей­стви­тель­но­сти: «Одна­ко рядом в пере­ул­ках жил спря­тан­ный от глаз Дру­гой Город. Я узна­ла про пласт тай­ной мос­ков­ской жиз­ни, кото­рая толь­ко испод­воль виб­ри­ро­ва­ла, почти не выда­вая сво­е­го при­сут­ствия, в днев­ни­ках и доку­мен­тах. Она оста­лась в уст­ных рас­ска­зах, глу­хих отсыл­ках к име­нам и фами­ли­ям, кото­рые толь­ко при сопо­став­ле­нии фак­тов начи­на­ли про­яс­нять­ся, к зате­рян­ным мему­а­рам – все вме­сте при­во­ди­ло к незна­ко­мым кар­ти­нам скры­то­го Горо­да, кото­рый сопро­тив­лял­ся, не желая уми­рать. Из соче­та­ния Горо­да явно­го и Горо­да тай­но­го и будет сотка­на кан­ва рома­на Дани­и­ла Андре­ева «Стран­ни­ки ночи».

Все те люди, с кото­ры­ми Ната­лью Гро­мо­ву, архи­ви­ста-иссле­до­ва­те­ля и писа­те­ля, све­ла судь­ба, при­вле­ка­ют ее не толь­ко как «сосу­ды памя­ти», сохра­нив­шие в себе целые пла­сты слож­но­го и про­ти­во­ре­чи­во­го вре­ме­ни, взя­то­го во всей его сте­рео­ско­пич­но­сти – от мел­ких дета­лей до кон­цеп­ту­аль­ных осно­ва­ний. Нет, эти люди инте­рес­ны еще и уди­ви­тель­ным «само­сто­я­ни­ем», обострен­ным чув­ством соб­ствен­но­го досто­ин­ства, поз­во­лив­шим им в самые тяже­лые годы сохра­нить свой пер­со­наль­ный мир, не рас­плес­кать душу.

Так архив­ный роман ста­но­вит­ся вполне серьез­ным пово­дом для сего­дняш­них наших раз­ду­мий о ста­нов­ле­нии лич­но­сти совре­мен­но­го чело­ве­ка – об угро­зах его духов­но­го измель­ча­ния, об опас­но­сти его «сер­деч­ной недо­ста­точ­но­сти», о воз­мож­ном пре­вра­ще­нии в одно­мер­ный про­дукт соци­аль­но­го мани­пу­ли­ро­ва­ния. Минув­шее не пря­чет­ся в архив­ных пап­ках, не отси­жи­ва­ет­ся в музей­ной тиши, оно живет сре­ди нас и зада­ет нам свои непро­стые вопро­сы.

---

* Гро­мо­ва Н. Пили­грим. – М.: АСТ, Редак­ция Еле­ны Шуби­ной, 2016. – 478 с.

---

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», № 20 (108) за 2016 год