Лялька

Вот и доро­гой редак­тор «Куль­ту­ры» поста­вил рам­ки: семей­ную сагу нель­зя и про любовь нель­зя *, ведь не жур­нал «Работ­ни­ца». А вся город­ская мода, о кото­рой я знаю и о кото­рой пишу, – это семей­ная сага и любовь.

Сего­дня мне хоте­лось бы рас­ска­зать о рей­ту­зах с наче­сом. Не такая уж забы­тая, кста­ти, деталь. Для меня – яркая и выра­зи­тель­ная. В Казан­ском уни­вер­си­те­те я участ­во­ва­ла в заме­ча­тель­ной кон­фе­рен­ции по исто­рии дет­ства. Новое направ­ле­ние исто­ри­че­ских иссле­до­ва­ний, кото­рое тре­бу­ет широ­ко­го взгля­да на источ­ни­ки. В докла­дах зву­ча­ли темы школь­ных парт, школь­ных карт и даже внеш­не­го вида учи­те­лей в ту или иную эпо­ху.

Моя учи­тель­ни­ца началь­ных клас­сов была жен­щи­на нево­об­ра­зи­мой кра­со­ты и ста­ти. Совет­ская шко­ла. Но я пом­ню ее холе­ные руки с розо­вым мани­кю­ром, при­сы­пан­ным, как маль­вы пыль­цой, школь­ным мелом. Спи­на пря­мая. Высо­кий каб­лук. Бор­до­вый цвет. Эле­гант­ные, сши­тые у порт­них, пла­тья. И чер­ти­ки в гла­зах.

То, что чер­ти­ки в гла­зах, – про­яв­ля­лось ино­гда. Когда она дви­ну­ла по лбу мое­го сосе­да по пар­те, мою вих­ра­стую куд­ря­вую хули­га­ни­стую любовь, согну­тым ука­за­тель­ным паль­цем. Ста­ла рас­ти шиш­ка. И зали­ва­ясь кра­си­вым сме­хом, она при­ло­жи­ла ему к шиш­ке пятак. А он при­тих. Пото­му что рядом, совсем близ­ко, сто­я­ла кра­си­вая, высо­кая, ядре­ная, задор­ная Веч­ная Жен­щи­на, то есть такая, у кото­рой не быва­ет воз­рас­та, и с любо­вью и снис­хо­ди­тель­ным сме­хом дер­жа­ла у его вих­ров холод­ную монет­ку…

А в сосед­нем клас­се была учи­тель­ни­ца – доб­рая, тол­стень­кая, веч­но пожи­лая, как мши­стый шиш­кин­ский пенек. В крим­пле­но­вых корот­ких пла­тьях. И когда она сиде­ла за учи­тель­ским сто­лом, из-под пла­тья выгля­ды­ва­ли ее рей­ту­зы с наче­сом. Я как-то поте­ря­ла вареж­ки и загля­ну­ла в класс, что­бы поша­рить за пар­та­ми. Она улыб­ну­лась все­ми сво­и­ми золо­ты­ми зуба­ми и ска­за­ла: «У дев­чон­ки-неве­лич­ки поте­ря­лись рука­вич­ки…» В тот момент, раз и навсе­гда, я поня­ла: рей­ту­зы с наче­сом – часть нашей куль­ту­ры, что-то доб­рое, милое, хоро­шее, свое, что нуж­но пони­мать и учи­ты­вать, когда гово­ришь о Родине, и ува­жать.

Я попы­та­лась объ­яс­нить все это на англий­ском язы­ке аме­ри­кан­ским уче­ным, кото­рые были на кон­фе­рен­ции по дет­ству в Казан­ском уни­вер­си­те­те. Они так сили­лись понять исто­рию про рей­ту­зы с наче­сом, так улы­ба­лись сквозь очки, мор­гая беле­сы­ми рес­ни­ца­ми, – и никак. Так же, как никак не мог­ли понять: в рус­ских педа­го­ги­че­ских жур­на­лах до рево­лю­ции писа­ли, что детей бить нель­зя, а детей все рав­но нака­зы­ва­ли в гим­на­зи­ях.

Я пом­ню, как иссле­до­ва­тель из Аме­ри­ки с три­бу­ны кафед­ры заяв­лял: «В Рос­сии детей не били!» Ему все со сме­хом из зала: «Бен, били!» Но Бен цити­ро­вал рус­ские педа­го­ги­че­ские жур­на­лы в непо­ко­ле­би­мой вере в силу печат­но­го сло­ва…

В нашей ста­ро­жиль­ской самар­ской семье, пере­ко­че­вав­шей из дере­вян­но­го дома на Рабо­чей в «хру­щев­ку» на Рево­лю­ци­он­ной, маму зва­ли Ляль­кой. Ляль­ки, Маше­роч­ки – такой же куль­тур­ный знак семей­ной город­ской исто­рии, как и рей­ту­зы с наче­сом. Ляль­ки до сих пор в ходу, а вот про Маше­ро­чек под­за­бы­ли. В сред­них кру­гах горо­жан рус­ский язык толь­ко слег­ка под­кра­ши­вал­ся фран­цуз­ски­ми сло­ва­ми, отсю­да и «маше­роч­ки» – «моя доро­гая».

Исто­рия моды – это исто­рия соци­аль­ная. Ее мож­но изу­чать, как и все дру­гое в исто­ри­че­ской нау­ке, или «свер­ху», или «сни­зу». Если мы начи­на­ем изу­чать исто­рию моды «свер­ху» – идем от офи­ци­аль­но­го кру­га лите­ра­ту­ры, от совет­ско­го «глян­ца». И у нас полу­ча­ет­ся набор обще­при­ня­тых куль­тур­ных зна­ков, как фильм «Сти­ля­ги» или вели­кое про­из­ве­де­ние У. Эко «Имя розы» по куль­ту­ре сред­не­ве­ко­вья.

Но «вни­зу», в мас­се «малень­ких людей», мод­ный знак обрас­тал тыся­ча­ми дета­лей повсе­днев­ных усло­вий быта, таки­ми, о кото­рых нам не рас­ска­жут в учеб­ни­ках по исто­рии костю­ма или энцик­ло­пе­ди­ях по исто­рии моды. Как изоб­ре­та­ли свою повсе­днев­ность люди, постав­лен­ные в усло­вия опре­де­лен­ной эпо­хи с ее поли­ти­че­ским и соци­аль­но-эко­но­ми­че­ским кон­тек­стом.

Моя мама, Ляль­ка, в 1970‑е ходи­ла в тонень­ких чул­ках. В искус­ствен­ной мод­ной жид­кой («рыбья чешуя») шуб­ке, под­по­я­сан­ной широ­ким рем­нем, кото­рую, импорт­ную, ей доста­ли по бла­ту. В ено­то­вой папа­хе. Смуг­лая. Румя­ная. С тол­стой тем­ной косой. В сапо­гах, засте­ги­ва­ю­щих­ся на мол­нию, с пши­ком, на ядре­ных, кра­си­вых по-рус­ски, икрах.

Вече­ром она при­хо­ди­ла к сво­ей тет­ке в гости. Сади­лась на ста­рин­ный диван с вали­ка­ми. А мали­но­вые замерз­шие ноги в чул­ках заки­ды­ва­ла на кру­тя­щий­ся чер­ный стул око­ло пиа­ни­но «Вол­на». Дерз­кая такая, Ляль­ка! А тет­ка ей выго­ва­ри­ва­ла: «Ляль­ка, ну-ка быст­ро надень рей­ту­зы, все себе отмо­ро­зишь!» Но мама нико­го не слу­ша­ла. Пере­ки­ды­ва­лась за пиа­ни­но и наиг­ры­ва­ла «Поло­нез Огин­ско­го». А потом при­са­жи­ва­лась на стуль­чик ее тет­ка и паль­ца­ми пере­би­ра­ла «Соба­чий вальс».

А в гигант­ском, как ста­лин­ский ампир, шка­фу висе­ли, ломи­лись дра­по­вые паль­то в мар­ле с наф­та­ли­ном, китай­ские хала­ты, тюки на слу­чай поли­ти­че­ских без­на­дег, с сит­чи­ком. Мещан­ство. Тор­га­ше­ство. Рей­ту­зы. Боже, как же я люб­лю весь этот пори­ца­е­мый дис­курс! Пото­му что еще неиз­вест­но, в чем и в ком боль­ше чест­но­сти и прав­ды – в зна­ках высо­кой куль­ту­ры или в этом мир­ке чело­ве­ка, спря­тав­ше­го­ся в рей­ту­зы от вла­сти…

В любые эпо­хи суще­ство­ва­ли «меза­льян­сы». Даже в совет­скую, с ее таки­ми чет­ки­ми и про­сты­ми соци­аль­ны­ми кате­го­ри­я­ми. Вро­де бы уже не сосло­вия, а «меза­льян­сы» про­дол­жа­ли суще­ство­вать. Это когда брак объ­еди­нял людей из раз­ных соци­аль­но­стей, из раз­ных куль­тур­ных кодов.

Так­же и в моей семье. С одной сто­ро­ны – ляль­ки и рей­ту­зы, маше­роч­ки и Бол­гар­ка. С дру­гой – мар­ли­ты, доре­во­лю­ци­он­ные аль­бо­мы Тре­тья­ков­ской гале­реи, выто­чен­ные на стан­ке скорб­ные дере­вян­ные вазы, покры­тые лаком, бед­ные сте­ны, малень­кая дача, уви­тая вино­гра­дом. В семье «мар­ли­тов» самым суро­вым при­го­во­ром было сло­во «кол­хоз»: «Деточ­ка, нико­гда боль­ше не наде­вай это кол­хоз­ное пла­тье!» «Кол­хоз­ное» – озна­ча­ло шир­по­треб. Оди­на­ко­вое. То, что мож­но было купить, достать в мага­зи­нах.

Что­бы не быть «кол­хоз­ной» – шили у порт­них. В семье лялек и маше­ро­чек тоже шили у порт­них. Но в фасо­нах заклю­ча­лась прин­ци­пи­аль­ная раз­ни­ца вку­са соци­аль­ной сре­ды. Мар­лит­ный вкус был почерп­нут из дво­рян­ско­го сосло­вия доре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии: доро­гая блед­ная шерсть, пугов­ки, обтя­ну­тые воло­год­ским кру­же­вом, это же, с про­се­дью, кру­же­во на сто­еч­ке, по кокет­ке, «бабуш­кин рукав», рас­кле­шен­ное от кокет­ки (в отли­чие от про­да­вав­ших­ся в мага­зи­нах дет­ских пла­тьев без вола­нов, без фалд, с эко­ном­ной тра­той тка­ни).

С точ­ки зре­ния моды ляль­ки и маше­роч­ки были вна­ча­ле нэп­ма­на­ми, потом – запад­ни­ка­ми. По бла­ту достать импорт или жур­на­лы, рабо­тать, в кон­це кон­цов, в куй­бы­шев­ской гос­тор­гин­спек­ции на Льва Тол­сто­го.

Что­бы понять эту куль­ту­ру на вкус, нуж­но родить­ся в ста­рой части горо­да, где-нибудь на Некра­сов­ской, Фрун­зе, Вен­це­ка, Ленин­град­ской. Такая задор­ная, самар­ская, слег­ка мар­ги­наль­ная, ост­рая на язы­чок соци­аль­ность. Нуж­но родить­ся в ней. Любить Кры­тый рынок. Пони­мать, что такое сло­пать пеноч­ку с кис­ло­го моло­ка прям там, око­ло рядов молоч­ни­ков. Нуж­но, что­бы Ляль­ка с ядре­ны­ми икра­ми тебя тас­ка­ла туда за собой с кор­зин­кой за пер­вы­ми яго­да­ми. Любить бани.

Знать Пиню. Ляль­ка при­тас­ки­ва­ла домой сет­ки с добы­чей, какой-нибудь блат­ной добы­чей вре­мен тоталь­но­го дефи­ци­та, буха­ла их в кори­до­ре со сло­ва­ми: «Я – как Пиня!». Пони­мать этот исклю­чи­тель­но самар­ский фольк­лор, поче­му гру­жен­ный сет­ка­ми чело­век назы­вал­ся «как Пиня».

На Некра­сов­ской, в ста­ром киша­щем сосе­дя­ми доме, под самой кры­шей жила мами­на порт­ни­ха тетя Тома. И это отдель­ная исто­рия. Про Тому из чре­ва и ее вир­ту­оз­ный талант, без­ала­бер­ность и хариз­му. В мар­лит­ном же семей­стве даже сло­во «рей­ту­зы» не мог­ли про­из­не­сти со вку­сом вслух. Непри­лич­но. Нуж­но было все­гда как-то замас­ки­ро­вать «испод­нее».

Для девоч­ки очень опас­но взрос­леть в искус­ствен­ном мире скорб­ных дере­вян­ных ваз, седых воло­год­ских кру­жев и аль­бо­мов Тре­тья­ков­ской гале­реи. Любовь полу­ча­ет­ся при­ду­ман­ная. Состо­я­щая из куль­тур­ных кодов «высо­кой куль­ту­ры». Но даже при таком наслед­стве полу­ча­ет­ся выхо­дить замуж и рожать детей. Пока одна­жды из глу­бин исто­ри­че­ской памя­ти не вырвут­ся задор­ные «рей­ту­зы», а с ними вме­сте ляль­ки и маше­роч­ки и не закру­жат тебя в рит­ме само­го «без­ду­хов­но­го» и без­ала­бер­но­го «Соба­чье­го валь­са»…

Зоя Кобо­зе­ва 

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Фото из архи­ва авто­ра

* Автор пре­уве­ли­чи­ва­ет: про любовь мож­но. У нас всё, в прин­ци­пе, про любовь.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра»,

№ 12 – 13 (100 – 101) за 2016 год