Эко умер

Это очень боль­шая поте­ря. О том, как важен Эко и для мира, и для Евро­пы, и для куль­ту­ры теперь будет ска­за­но еще боль­ше. Эко умер — и это беда. Но мы все пом­ним, каким он был чело­ве­ком, как отно­сил­ся к неиз­беж­но­му, поэто­му пред­ла­га­ем вам в память о вели­ком ита­льян­це, пере­чи­тать его корот­кое эссе на самую под­хо­дя­щую к слу­чаю тему:

Не думаю, что выска­жу нечто ори­ги­наль­ное, но одна из самых серьёз­ных для чело­ве­ка про­блем — как вести себя перед лицом смер­ти. На пер­вый взгляд может пока­зать­ся, буд­то эта зада­ча труд­нее для неве­ру­ю­щих (как при­ми­рить­ся с Небы­ти­ем, ожи­да­ю­щим нас?), но ста­ти­сти­ка пока­зы­ва­ет, что и людей, при­вер­жен­ных рели­гии, сму­ща­ет этот вопрос: они твер­до веру­ют в жизнь после смер­ти, но всё-таки перед смер­тью нахо­дят жизнь настоль­ко при­ят­ной, что никак не хотят поки­дать её; они жаж­дут, да, слить­ся с хором анге­лов, но как мож­но позд­нее.

В прин­ци­пе, я хочу разъ­яс­нить, что такое бытие-для-смер­ти, или попро­сту при­знать, что все люди смерт­ны. Вро­де бы это лег­ко, когда речь идет о Сокра­те, но ста­но­вит­ся неве­ро­ят­но труд­ным, когда дело каса­ет­ся нас самих. Самый труд­ный момент — это когда мы пони­ма­ем, что в этот миг мы ещё здесь, а в сле­ду­ю­щий нас уже здесь не будет.

Недав­но один дума­ю­щий уче­ник (некто Кри­тон) спро­сил у меня: Учи­тель, как мож­но хоро­шо под­го­то­вить­ся к смер­ти? Я отве­тил, что един­ствен­ный спо­соб под­го­то­вить­ся к смер­ти — это убе­дить себя, что все осталь­ные муда­ки.

Видя изум­ле­ние Кри­то­на, я начал разъ­яс­нять. Вот погля­ди, ска­зал я: как мож­но при­ми­рить­ся со смер­тью, даже если ты веру­ешь в веч­ную жизнь, если думать, что, пока ты уми­ра­ешь, пре­крас­ней­шие юно­ши и девуш­ки тан­цу­ют на дис­ко­те­ках, раду­ясь и весе­лясь; уче­ные мужи пости­га­ют послед­ние тай­ны кос­мо­са; непод­куп­ные поли­ти­ки созда­ют луч­шее обще­ство; газе­ты и теле­ви­де­ние ста­ра­ют­ся сооб­щать исклю­чи­тель­но важ­ные и инте­рес­ные ново­сти; ответ­ствен­ные пред­при­ни­ма­те­ли забо­тят­ся об окру­жа­ю­щей сре­де и лома­ют голо­ву над тем, как бы вос­ста­но­вить при­ро­ду, где жур­чат ручьи, воду из кото­рых мож­но пить, лес зеле­не­ет на гор­ных скло­нах, ясное синее небо защи­ще­но бла­го­дат­ным озо­ном, а из неж­ных тучек вновь накра­пы­ва­ет све­жай­ший, слад­чай­ший дож­дик? Одна мысль о том, что в мире тво­рят­ся такие чудес­ные вещи, а ты при этом ухо­дишь, была бы нестер­пи­ма.

Наобо­рот: в момент, когда ты поки­да­ешь эту юдоль слез, попро­буй обре­сти неко­ле­би­мую уве­рен­ность в том, что весь мир (насчи­ты­ва­ю­щий пять мил­ли­ар­дов чело­ве­че­ских осо­бей) состо­ит из одних муда­ков: муда­ки пля­шут на дис­ко­те­ках; муда­ки дума­ют, буд­то постиг­ли какие-то тай­ны кос­мо­са; муда­ки пред­ла­га­ют пана­цею от всех наших бед; муда­ки запол­ня­ют стра­ни­цу за стра­ни­цей прес­ны­ми про­вин­ци­аль­ны­ми сплет­ня­ми; муда­ки — про­из­во­ди­те­ли-само­убий­цы, раз­ру­ша­ю­щие пла­не­ту. Раз­ве не будешь ты счаст­лив, рад, дово­лен, что поки­да­ешь эту юдоль муда­ков?

Тогда Кри­тон спро­сил меня: Учи­тель, а когда нуж­но начи­нать думать так? Я отве­тил, что не сра­зу, ибо кто в два­дцать или даже в трид­цать лет дума­ет, что все вокруг муда­ки, тот сам мудак и нико­гда не достиг­нет муд­ро­сти. Спер­ва нуж­но думать, что все про­чие луч­ше нас, потом поти­хонь­ку раз­ви­вать­ся; к соро­ка годам обре­сти неко­то­рые сомне­ния; меж­ду пятью­де­ся­тью и шестью­де­ся­тью начать пере­смотр сво­их мне­ний, а бли­же к ста достичь уве­рен­но­сти, но суметь быст­ро под­бить ито­ги, как толь­ко про­зве­нит пер­вый зво­нок.

Убе­дить себя в том, что все окру­жа­ю­щие (пять мил­ли­ар­дов) — муда­ки, вовсе не лег­ко, это — тон­кое искус­ство, вдох­но­вен­ный труд, недо­ступ­ный пер­во­му встреч­но­му Кебе­ту¹ с колеч­ком в ухе (или в носу). Это­му нуж­но ста­ра­тель­но учить­ся. Спе­шить не сле­ду­ет. При­хо­дить к это­му нуж­но посте­пен­но, так рас­счи­тав вре­мя, что­бы без­мя­теж­но встре­тить кон­чи­ну. Но за день до смер­ти нуж­но думать, что кто-нибудь, тот, кого мы любим, кем вос­хи­ща­ем­ся, всё-таки не мудак. Муд­рость состо­ит в том, что­бы толь­ко в нуж­ный момент (не рань­ше) при­знать, что он тоже мудак². После это­го мож­но и уме­реть.

Итак, вели­кое искус­ство состо­ит в том, что­бы поне­мно­гу про­ни­кать в миро­вую мысль, наблю­дать за сме­ной обы­ча­ев, день за днём сле­дить за сред­ства­ми мас­со­вой инфор­ма­ции, слу­шать заяв­ле­ния арти­стов, уве­рен­ных в себе; апоф­тег­мы поли­ти­ков, заку­сив­ших уди­ла; фило­со­фе­мы апо­ка­лип­ти­че­ских кри­ти­ков; афо­риз­мы хариз­ма­ти­че­ских геро­ев, изу­чая тео­рии, пред­по­ло­же­ния, воз­зва­ния, обра­зы, виде­ния. Толь­ко в таком слу­чае в самом кон­це на тебя сни­зой­дет откро­ве­ние, что все муда­ки. И тогда ты будешь готов лицом к лицу встре­тить смерть.

До само­го кон­ца ты дол­жен бороть­ся с этим непо­силь­ным откро­ве­ни­ем, упор­но ждать, что кто-нибудь да ска­жет что-то умное; что эта кни­га ока­жет­ся луч­ше про­чих; что этот вождь наро­да дей­стви­тель­но жела­ет обще­го бла­га. Есте­ствен­но, по-чело­ве­че­ски понят­но, свой­ствен­но нашей при­ро­де отме­тать убеж­де­ние, буд­то все про­чие, все без раз­бо­ра — муда­ки; в этом слу­чае сто­и­ло ли жить? Но когда в кон­це ты постиг­нешь эту исти­ну, то пой­мешь, что сто­ит уме­реть, что смерть — это даже вос­хи­ти­тель­но.

Тогда Кри­тон ска­зал мне: Учи­тель, я не хотел бы делать поспеш­ные выво­ды, но подо­зре­ваю, что вы — мудак.

Вот видишь, — ска­зал я, — ты на пра­виль­ном пути.