Теория меняет реальность, или Можно ли выйти из мифологического пространства

Джон Локк назвал чело­ве­ка tabula rasa: в момент рож­де­ния он – «чистая дос­ка», а потом на ней начи­на­ют писать – роди­те­ли, куль­ту­ра, сосе­ди, сре­да, книж­ки, воз­дух эпо­хи… И в какой-то момент дос­ка испи­са­на. Рано или позд­но чело­век дол­жен обна­ру­жить, что вся его сен­сор­ная систе­ма, вся поня­тий­ная кар­ти­на мира выстро­е­на дру­ги­ми, что он видит и вос­при­ни­ма­ет тот мир так, как о нем ему рас­ска­зы­ва­ют.

Есть ста­рая прит­ча о том, как дзэн­ский мастер и про­фес­сор реши­ли попить чай­ку. Мастер нали­ва­ет про­фес­со­ру пол­ную чаш­ку и про­дол­жа­ет лить, чай начи­на­ет про­ли­вать­ся. Про­фес­сор: «Хва­тит! Боль­ше не вхо­дит!», на что мастер отве­ча­ет: «Вот и с вами так же. Вам бес­по­лез­но что-то объ­яс­нять. Ваша чаша пол­на. Надо опу­сто­шить».

С дос­ки нуж­но сте­реть всё. Судзу­ки про это хоро­шо писал: если чело­ве­ку уда­ет­ся оста­вать­ся в состо­я­нии «не знаю», у него воз­ни­ка­ет шанс встре­тить­ся с реаль­но­стью такой, какая она есть, вер­нее, стать этой реаль­но­стью, вплоть до неко­е­го тоталь­но­го сли­я­ния с нею. Это очень слож­но, пото­му что «знаю» – та самая испи­сан­ная со всех сто­рон дос­ка – вклю­ча­ет­ся каж­дую секун­ду.

Разу­ме­ет­ся, каж­дая куль­ту­ра пред­по­ла­га­ет, что создан­ный ею ряд кон­тек­стов явля­ет­ся опре­де­ля­ю­щим. Недав­но BBC опуб­ли­ко­ва­ла спи­сок 100 луч­ших филь­мов XXI века. В нем нет огром­но­го коли­че­ства режис­се­ров, опре­де­ля­ю­щих раз­ви­тие миро­во­го кино. Их про­сто не суще­ству­ет, посколь­ку они не вхо­дят в дан­ную мат­ри­цу. Нет китай­цев, почти нет лати­но­аме­ри­кан­цев, почти нет иран­цев. Есть Англия и Аме­ри­ка, немно­го фран­цу­зов и один рус­ский – Звя­гин­цев, так как он часто быва­ет там, и его опо­зна­ют.

При­тя­же­ние и непо­ни­ма­ние раз­ных циви­ли­за­ций и куль­тур друг дру­гом воз­ни­ка­ют посто­ян­но. Ска­жем, исто­рия запад­ной циви­ли­за­ции в той части, к кото­рой мы при­над­ле­жим. Любой сце­нар­ный учеб­ник, напи­сан­ный где угод­но – в Англии, Аме­ри­ке, в Рос­сии, – пока­зы­ва­ет: собы­тия долж­ны раз­ви­вать­ся посред­ством дра­ма­ти­за­ции.

При­мер из аме­ри­кан­ско­го учеб­ни­ка для тех, кто хочет напи­сать хоро­ший сце­на­рий. Один из пока­за­те­лей хоро­ше­го сце­на­рия – то, что люди не выклю­чи­ли, не ушли, не отвер­ну­лись через 20 минут. А для это­го надо героя лишить все­го. Поч­ва начи­на­ет ухо­дить из-под ног чело­ве­ка, он все теря­ет, он висит на дере­ве… Под­клю­ча­ет­ся внут­рен­ний меха­низм само­иден­ти­фи­ка­ции зри­те­ля, он начи­на­ет пере­жи­вать за себя, так как в пред­по­ла­га­е­мых усло­ви­ях мог бы так же висеть на дере­ве. Ста­но­вит­ся инте­рес­но!

Дра­ма – абсо­лют­ное запад­ное изоб­ре­те­ние. Вся исто­рия чело­ве­че­ства, напи­сан­ная на Запа­де, – это исто­рия дра­мы, где все опре­де­ля­ет­ся посред­ством ката­строф, пре­дель­но дра­ма­ти­че­ских собы­тий, куль­ми­на­ци­он­ных точек, раз­ря­док… Явля­ет­ся ли чело­ве­че­ская исто­рия имен­но такой, какую нам пред­ла­га­ет этот под­ход? Ответ пре­дель­но точ­но сфор­му­ли­ро­вал Арнольд Тойн­би: дра­ма­ти­че­ская струк­ту­ра в чистом виде есть вызов – и есть ответ, сле­ду­ю­щий вызов – и сле­ду­ю­щий ответ. Но мы зна­ем дру­гие циви­ли­за­ции, где есть кос­мо­го­ни­че­ские мифы, но искус­ство не пред­по­ла­га­ет такой при­вя­зан­но­сти к дра­ме: Индия, Китай в неко­то­ром смыс­ле.

Я, пом­ню, смот­рел фильм очень круп­но­го тай­вань­ско­го режис­се­ра Ху Сяо Сеня «Лето у дедуш­ки». Про­сто чудо что такое! Два с поло­ви­ной часа почти ниче­го не про­ис­хо­дит. Кар­ти­на напол­не­на без­дей­стви­ем в запад­ном пони­ма­нии. Ниче­го. Про­сто жизнь. Я сей­час не про то, хоро­шо это или пло­хо. Это некая дан­ность, в кото­рой мы живем. Но есть обо­рот­ная сто­ро­на вопро­са: что мы видим? Как мы пред­по­ла­га­ем свою жизнь, свой соб­ствен­ный опыт?

Цве­та­е­ва пред­по­ла­га­ла, что если есть любовь, есть и изме­на. Это некий архе­тип. Мари­на Ива­нов­на и сама жила в ситу­а­ции посто­ян­ной лич­ной ката­стро­фы, кото­рую она вся­че­ски нака­чи­ва­ла, и это было необ­хо­ди­мо для раз­ви­тия ее талан­та. Очень важ­ная вещь. Пони­мать ее, как мне кажет­ся, зна­чит одно­вре­мен­но пони­мать ту колы­бель, в кото­рой мы вырос­ли.

Мы нахо­дим­ся в посто­ян­ном ожи­да­нии собы­тия. Нет собы­тия – мы ску­ча­ем. Даже друг с дру­гом раз­го­ва­ри­ва­ем: «Что слу­чи­лось?» – «Да ниче­го не слу­чи­лось». Ведь слу­чить­ся все долж­но по дра­ма­ти­че­ско­му прин­ци­пу, разу­ме­ет­ся. Долж­но где-то что-то обо­рвать­ся, рух­нуть, чело­век дол­жен застыть над про­па­стью, совер­шить некий внут­рен­ний выбор или погиб­нуть. У нас гото­вы сце­нар­ные кли­ше, кото­рые мы все вре­мя пыта­ем­ся запол­нять и запол­нять.

Гово­рят, что это фран­цу­зы при­ду­ма­ли любовь. В XI веке, во вре­ме­на тру­ба­ду­ров. И эта любовь при­ду­ма­на как некая про­це­ду­ра. Это не озна­ча­ет, что лик­ви­ди­ру­ет­ся опыт Катул­ла или Сафо. Но любовь теперь – это цепоч­ка испы­та­ний.

Один сред­не­ве­ко­вый текст опи­сы­ва­ет, как долж­на вести себя жен­щи­на, когда хочет испы­тать сво­е­го рыца­ря. Напри­мер, ночью он пыта­ет­ся про­ник­нуть к ней в дом. Все долж­но сопро­тив­лять­ся это­му: калит­ка не откры­ва­ет­ся, замок зама­зан, соба­ки бро­са­ют­ся на него, дере­вья и тра­вы цеп­ля­ют за руки, за ноги. Муж ско­ро вер­нет­ся из кре­сто­во­го похо­да, оста­вил здесь трех дру­зей – мер­зав­цев с арба­ле­та­ми. А Она к рыца­рю рав­но­душ­на. И толь­ко когда рыцарь пре­одо­ле­ва­ет одно пре­пят­ствие за дру­гим, любовь ста­но­вит­ся чем-то цен­ным. Вот дра­ма­ти­че­ский под­ход, внут­ри кото­ро­го мы суще­ству­ем и нику­да не можем от него деть­ся.

Сей­час в моде storytelling. Изда­ет­ся огром­ное коли­че­ство книг о тех­но­ло­гии рас­ска­зы­ва­ния исто­рий, про­во­дят­ся семи­на­ры. О чем угод­но – о ком­па­нии, о чело­ве­ке, о брен­ди. Умуд­рен­ный жиз­нен­ным опы­том чита­тель ска­жет: «Ну, а Шахе­ре­за­да не то же самое?» Конеч­но, это некий уни­вер­саль­ный прин­цип, кото­рый в запад­ной циви­ли­за­ции уси­лен до абсо­лю­та.

И потом, не надо забы­вать, что неко­то­рые куль­ту­ры живут в систе­ме цик­лов, кото­рая пред­по­ла­га­ет, что, отыг­рав поло­жен­ное коли­че­ство ком­би­на­ций, мы вер­нем­ся к началь­но­му состо­я­нию. Тако­ва при­ро­да мифа. Мифо­ло­ги­че­ское созна­ние опре­де­ля­ет цен­ность все­го по отно­ше­нию к нача­лу. Чем бли­же к момен­ту тво­ре­ния мира, к момен­ту явле­ния богов или бога, тем цен­нее. Поэто­му чело­век до эпо­хи тео­рии про­грес­са не то что­бы регрес­си­вен, он про­сто пони­ма­ет: поте­рять ощу­ще­ние, что ты живешь в цен­тре мира, невоз­мож­но. Оно ничем не вос­пол­ня­ет­ся. У тебя луч­ший гад­жет, отлич­ная дев­чон­ка, луч­шая стра­на, луч­ший пре­зи­дент и вооб­ще все пре­крас­но, но если ты живешь не в цен­тре мира, это ниче­го не сто­ит. Поэто­му древ­ние куль­ту­ры наста­и­ва­ют на сво­ем род­стве с бога­ми. Рим­ляне в хра­ме Юпи­те­ра закли­на­ют боже­ства и гово­рят им: «Помни­те, мы с вами от одно­го исто­ка».

И есть систе­ма вто­рич­ных мифо­ло­гий. Она немно­го дру­гая. Я пом­ню, как на лек­ции слу­ша­тель захо­тел пого­во­рить про фра­зу Ниц­ше «Бог умер». Это очень важ­ная фра­за для евро­пей­ской куль­ту­ры. А как она важ­на для рус­ской куль­ту­ры, где Ниц­ше в опре­де­лен­ное вре­мя был самым чита­е­мым, самым почи­та­е­мым и самым печа­та­е­мым авто­ром! Про­сто для поряд­ка я ска­зал тогда, что есть стра­ны, кото­рые про это не слы­ша­ли. Он уди­вил­ся. «Ну да, – гово­рю, – брах­ма­ны в Индии не слы­ша­ли, что бог умер».

Я недав­но смот­рел индий­ский фильм с одно­го из послед­них канн­ских фести­ва­лей. На экране моло­дые люди в индий­ском мега­по­ли­се, оде­ты совре­мен­но, с гад­же­та­ми, но идут на празд­ник покло­не­ния богине Дур­ге. И по-мое­му, там нет ни одно­го пер­со­на­жа, кото­рый был бы в кур­се, что Ниц­ше-то отме­нил все, что у них чер­ная дыра, там ниче­го нет. Мож­но к евре­ям съез­дить и спро­сить, как у них насчет смер­ти бога.

Никто не спо­рит, что Ниц­ше был потря­са­ю­щим диа­гно­стом, но мы долж­ны пони­мать, что пер­вич­ные мифо­ло­гии, преж­де все­го кос­мо­го­ни­че­ские мифы, – это нечто абсо­лют­ное для дан­ных куль­тур, а для дру­гих куль­тур они про­сто бес­смыс­лен­ны. То есть мы – некие бес­смыс­лен­ные суще­ства для пред­ста­ви­те­лей дру­гих куль­тур. Это может вызвать шок. Япон­цы в XIX веке любых запад­ных людей счи­та­ли вар­ва­ра­ми: при­е­ха­ли вар­ва­ры, ниче­го не пони­ма­ют. Како­во это было слы­шать запад­ным людям? Нас они тоже запад­ны­ми людь­ми счи­та­ли.

А исто­ри­че­ское как раз абсо­лют­но нере­аль­но, посколь­ку уво­дит от исто­ка, и это сфе­ра отно­си­тель­но­го в срав­не­нии этих куль­тур друг с дру­гом, посколь­ку на одно нача­ло есть дру­гое нача­ло. Буря­ты мог­ли бы поспо­рить с рыца­ря­ми-хра­мов­ни­ка­ми, рыца­ри-хра­мов­ни­ки спо­ри­ли с ара­ба­ми на эту тему очень силь­но, частень­ко дело от тео­рии пере­хо­ди­ло к прак­ти­ке. И те, и дру­гие спо­ри­ли с евре­я­ми. О том, чье нача­ло самое изна­чаль­ное.

И мы сюда впи­са­ны. Насколь­ко важ­ной для Рос­сии была идея «тре­тье­го Рима» – идея про свое нача­ло? И эту идею с дос­ки по име­ни «народ» сте­реть невоз­мож­но. И нуж­но ли?

Запи­са­ла Юлия Авде­е­ва
Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та»,

№ 15 – 16 (103 – 104) за 2016 год (сен­тябрь)