Брэд Питт о разводе, отказе от выпивки и превращении в лучшего себя

Текст — Май­кл Патер­ни­ти.

В Аме­ри­ке почти лето, а это зна­чит, что пора отправ­лять­ся отды­хать в наци­о­наль­ные пар­ки. Мы с Брэ­дом Пит­том и фото­гра­фом Рай­а­ном Мак­Гин­ли про­ка­ти­лись по трём из них: Эверг­лейдс, Уайт Сэндс, Карлс­бад Кэвернс. Затем дома, в Лос-Андже­ле­се, мы с Брэ­дом откро­вен­но пого­во­ри­ли о дви­же­нии впе­ред после того, как жизнь дала тре­щи­ну.

Про­хлад­ное утро, Брэд Питт зава­ри­ва­ет зеле­ный чай мат­тя в сво­ём особ­ня­ке в Гол­ли­вуд- Хил­лз, где живет с 94-го. Есть и дру­гие дома, напри­мер, шато в Фран­ции, апар­та­мен­ты в Новом Орле­ане и Нью-Йор­ке, но это, как гово­рит сам Брэд, «род­ной дом его детей». И хотя дети сей­час в дру­гом месте, ему важ­но, что сам он здесь. Сего­дня царит совер­шен­ная тиши­на, кото­рую нару­ша­ет толь­ко сопе­ние буль­до­га — Жака.

На Пит­те — фла­не­ле­вая рубаш­ка и джин­сы-скин­ни, сво­бод­но вися­щие на нём. Едва ли мож­но узнать то муску­ли­стое тело, кото­рые мы наблю­да­ли в филь­мах чет­верть века. Он выгля­дит как типич­ный кали­фор­ни­ец, кото­рый сидит на детокс-дие­те и рабо­та­ет над оче­ред­ным про­ек­том из дома. На сто­ли­ке — сла­до­сти из Стар­бакс, к кото­рым Брэд не при­ка­са­ет­ся, и кофе, кото­рый уже в его руках. Питт при­вле­ка­те­лен и веж­лив, с чув­ством юмо­ра (чёр­но­го и немно­го абсурд­но­го). Рас­ска­зы­ва­ет, что в послед­нее вре­мя полю­бил чай мат­тя, кото­рый ему как-то пред­ло­жил друг. Брэ­ду нра­вит­ся сам про­цесс зава­ри­ва­ния. Через сито он акку­рат­но всы­па­ет зеле­ный поро­шок в круж­ку, нали­ва­ет кипя­ток, взби­ва­ет всё бам­бу­ко­вым вен­чи­ком до появ­ле­ния цвет­ной пен­ки. «Тебе понра­вит­ся» — он про­тя­ги­ва­ет круж­ку мне.

Без­мя­теж­ность, гар­мо­ния, раз­ме­рен­ность. Атмо­сфе­ра, во вся­ком слу­чае, такая. Имен­но это ты чув­ству­ешь, когда нахо­дишь­ся на кухне у Брэ­да Пит­та, в доме с вели­ко­леп­ным инте­рье­ром. Сна­ру­жи вдоль дорож­ки сто­ят дет­ские вело­си­пе­ды, надув­ной круг-дра­кон­чик пла­ва­ет в бас­сейне. Всё в этом доме име­ет свой смысл: от комо­да с утон­чен­ной моза­и­кой до вазы на камине. Каж­дая вещь име­ет свою исто­рию, не толь­ко вре­мён счаст­ли­вой жиз­ни четы Джо­ли-Питт, но рань­ше — с момен­та, когда Джим­ми Хенд­рикс про­сы­пал­ся здесь. Гово­рят, непо­да­ле­ку в гро­те под водо­па­дом он напи­сал «May This Be Love» (Waterfall /​Nothing can harm me at all…). «Не знаю, так ли это, — гово­рит хозя­ин, — но как-то хип­пи про­хо­дил мимо и ска­зал, что он и Джим­ми заки­ды­ва­лись здесь кис­ло­той, из-за это­го исто­рия кажет­ся мне прав­ди­вой.»

Питт пер­вым при­зна­ет, что послед­ние пол­го­да, кото­рые он назы­ва­ет жут­ким вре­ме­нем, в его жиз­ни царил хаос. В про­цес­се раз­го­во­ра актер кажет­ся совер­шен­но закры­тым в один момент и слег­ка нерв­ным и отча­яв­шим­ся — в дру­гой. Он встал на путь, о кото­ром не дога­ды­вал­ся, но, при­зна­ет, кото­рый уго­то­вил себе сам. Самая неудач­ная, худ­шая часть это­го пути ста­ла досто­я­ни­ем обще­ствен­но­сти в про­шлом сен­тяб­ре. Ссо­ра про­изо­шла меж­ду Брэ­дом и одним из шести его детей, 15-лет­ним Мэд­док­сом, на бор­ту их само­лё­та по пути в Лос-Андже­лес. Затем мест­ным вла­стям был совер­шен ано­ним­ный зво­нок, после кото­ро­го ФБР нача­ло рас­сле­до­ва­ние (закон­чив­ше­е­ся, в конеч­ном сче­те, без выдви­же­ния обви­не­ний). Спу­стя пять дней Андже­ли­на Джо­ли пода­ла на раз­вод. С тех пор всё в жиз­ни Пит­та было в состо­я­нии сво­бод­но­го паде­ния. Дело не толь­ко в про­бле­мах обще­ния с прес­сой — отец вне­зап­но лишил­ся детей, муж — жены. И теперь он, оди­но­кий 53-лет­ний чело­век, отец, быв­ший муж, здесь, ров­но в сере­дине раз­ва­ли­ва­ю­щей­ся жиз­ни, пыта­ет­ся понять, как всё почи­нить и вер­нуть назад.

Но, несмот­ря ни на что, бренд «Брэд Питт» неустан­но рабо­та­ет. В нояб­ре в про­кат вышел фильм «Союз­ни­ки» с Пит­том и Мари­он Котий­яр в глав­ных ролях. На пре­мье­ре актё­ра назва­ли тощим. А слу­хи о его романе с напар­ни­цей, о её встре­че с Джо­ли на съе­моч­ной пло­щад­ке ста­ли настоль­ко ядо­ви­ты­ми, что Котий­ар была вынуж­де­на отри­цать всё через соц­се­ти. Она под­черк­ну­ла свою любовь к Гий­о­му Кане, в отно­ше­ни­ях с кото­рым была бере­мен­на во вто­рой раз. Тем вре­ме­нем про­дю­сер­ская ком­па­ния Пит­та — Plan B Entertainment — празд­но­ва­ла при­суж­де­ние тре­тье­го Оска­ра в номи­на­ции «Луч­ший фильм» за кар­ти­ну «Лун­ный свет». (Сам же Питт во вре­мя цере­мо­нии был дома у дру­га.) В этом меся­це Netflix выпус­ка­ет сати­ри­че­скую коме­дию «Маши­на вой­ны», в осно­ву кото­рой лег­ли обсто­я­тель­ства отстав­ки гене­ра­ла Стен­ли Мак­кри­ста­ла. Питт высту­па­ет в роли жест­ко­го и аске­тич­но­го гене­ра­ла Гле­на Макм­э­хо­на, кино-копии Мак­кри­ста­ла. Раз­ду­тые широ­кие жесты и одно­вре­мен­но — без­на­деж­ное неве­же­ство героя, это кажет­ся, мета­фо­ра для всех воен­ных амби­ций Аме­ри­ки.

Мне дове­лось пооб­щать­ся с Брэ­дом хму­рым утром. На нынеш­нем пере­пу­тье он напо­ми­на­ет мне соби­ра­тель­ный образ пер­со­на­жа Сэмю­э­ла Бекет­та — на фоне невы­ра­зи­тель­но­го пей­за­жа зада­ет глу­бо­кие вопро­сы мел­ко­му миру. Даже утри­руя, что­бы огра­дить себя от напа­док, он ухо­дит в серьез­ные мета­фо­ры. Он упо­мя­нул имя жены лишь еди­но­жды, гово­ря о её новом филь­ме «Сна­ча­ла они уби­ли мое­го отца»: «Обя­за­тель­но посмот­ри фильм Энджи.» Питт гово­рит, что его оди­но­кие дни скра­ши­ва­ет Жак, кото­рый всё интер­вью про­ле­жал у меня в ногах в сон­ном забве­нии, похра­пы­вая и попу­ки­вая. «У тебя был дядя с эмфи­зе­мой, кото­рый при­ез­жал к вам в гости и дол­жен был ноче­вать в тво­ей ком­на­те? А тебе 6 лет, — гово­рит Брэд, — Вот это про Жака. Иди сюда, малыш! Дру­жи­ще!»

Когда я спра­ши­ваю у Пит­та, что в эти дни поз­во­ля­ет ему чув­ство­вать себя ком­форт­но, он отве­ча­ет: «Каж­дое утро, проснув­шись, я раз­жи­гаю камин. И когда иду спать, я раз­жи­гаю камин, про­сто пото­му что… так я чув­ствую жизнь. Я чув­ствую жизнь в этом доме».

Обра­тим­ся к тво­им исто­кам. Как ты рос?

Это было в Спринг­фил­де, штат Мис­су­ри — теперь это боль­шое место, но мы рос­ли, окру­жен­ные куку­руз­ны­ми поля­ми. Но стран­но — мы все­гда ели толь­ко кон­сер­ви­ро­ван­ные ово­щи. Нико­гда не мог понять, поче­му. Так или ина­че, в деся­ти мину­тах езды от горо­да начи­на­лись леса, реки и горы Озарк. Неве­ро­ят­ное место.

Ты про­вел дет­ство как Гекель­бе­ри Финн?

Пол-дет­ства. Да, поло­ви­ну.

Это как?

Я бук­валь­но вырос в пеще­рах. Вокруг было мно­го фан­та­сти­че­ски кра­си­вых пещер. Мы жили в бап­тист­кой общине, где хри­сти­ан­ство чище, стро­же и бли­же к Биб­лии. Когда я был в стар­шей шко­ле, мои ста­ри­ки всту­пи­ли в «хариз­ма­тич­ное дви­же­ние», где люди, под­няв руки, в рели­ги­оз­ном экс­та­зе гово­ри­ли на неве­до­мом язы­ке и тво­ри­ли какую-то жут­кую хрень.

И ты тоже гово­рил на этом язы­ке?

Ну, конеч­но. Я сей­час уже не участ­ник, но знаю… То есть люди, я знаю, они в это верят. Я знаю, они так осво­бож­да­ют­ся. Боже, мы же такие слож­ные. Мы такие непо­нят­ные созда­ния.

Твоя любовь к игре роди­лась на этих сек­тант­ских собра­ни­ях?

Ну, вооб­ще люди посто­ян­но игра­ют. А меня, ребён­ка, увле­ка­ли исто­рии — не толь­ко те, кото­ры­ми мы жили и кото­рые зна­ли, но исто­рии с раз­ны­ми точ­ка­ми зре­ния. Обыч­но такое я видел в филь­мах. Там была жизнь и куль­ту­ра, такая не похо­жая на мою соб­ствен­ную. Думаю, имен­но эта сила при­тя­ну­ла меня к кино. Я одно­знач­но пло­хой ора­тор, не знаю, как рас­ска­зы­вать исто­рии, даже сей­час, сидя здесь, но я могу фор­сить исто­рию в филь­ме.

Пом­ню, как мы ходи­ли на рок-кон­цер­ты, хотя, вооб­ще-то, счи­та­лось, что это голос Дья­во­ла. Но роди­те­ли раз­ре­ша­ли: они не были таки­ми уж кон­сер­ва­тив­ны­ми в этом плане. Но я пони­мал, что настро­е­ние, удо­воль­ствие и чув­ства, даже агрес­сия, были таки­ми же, как и на рели­ги­оз­ных собра­ни­ях. Пони­ма­ешь? Джим­ми Сваг­герт (про­по­вед­ник, певец-пиа­нист – ред.) и Джер­ри Ли Лью­ис (звез­да рок-н-рол­ла, певец –пиа­нист – ред.). Один — Тво­рец, дру­гой — Сата­на. Но они ничем не отли­ча­ют­ся! Было чув­ство, что нами мани­пу­ли­ру­ют. Я ясно понял: вы ни чер­та не зна­е­те о том, о чем гово­ри­те.

И тебя, в ито­ге, это всё задол­ба­ло?

Нет, не задол­ба­ло — про­сто при­ве­ло к изби­ра­тель­но­сти в еде.

В «Машине вой­ны» ты пода­рил сво­е­му Гле­ну МакМ­э­хо­ну кое-что, что дела­ет его сво­им, род­ным. То как он бега­ет — очень умо­ри­тель­но.

Зна­ешь, будет зву­чать зауряд­но, но я про­сто слиш­ком увлёк­ся. Там есть немно­го от Джор­джа Пат­то­на — доволь­но милый бостон­ский акцент. Но из голо­вы у меня не выхо­дил Хэй­ден Стер­линг. Меня вдох­нов­ля­ет его образ вне кад­ра, в пере­ры­ве меж­ду съем­ка­ми. Есть в пер­со­на­же немно­го манье­риз­ма Кри­са Фар­ли. И еще муль­тяш­ный голос, вро­де того, каким Кифер Сазер­ленд озву­чи­вал сво­е­го гене­ра­ла Мон­ге­ра в «Мон­страх про­тив при­шель­цев». К этим фиш­кам воз­вра­ща­ют­ся сно­ва и сно­ва.

Когда-нибудь ты чув­ство­вал, что нуж­но быть более вовле­чен­ным в поли­ти­ку?

Я могу помочь ина­че. Я могу созда­вать филь­мы с опре­де­лен­ным посы­лом. Мною долж­но что-то дви­гать — я не могу изоб­ра­жать своё жела­ние. Да и вырос я, преж­де все­го, в месте, где поли­ти­кам не дове­ря­ют. Поэто­му я луч­ше построю дом для кого-нибудь в Новом Орле­ане или выпу­щу на экран фильм, кото­рый вряд ли был бы снят при дру­гих обсто­я­тель­ствах.

Луч­ше все­го тебе уда­ёт­ся играть геро­ев, кото­рые еще не до кон­ца разо­бра­лись в себе.

Это забав­но. Каж­дое моё сла­бое место появ­ля­ет­ся из-за высо­ко­ме­рия. Так все­гда. Я мастер­ски насту­паю в дерь­мо — ну, во вся­ком слу­чае, мне это кажет­ся эпич­ным. Я очень часто что-то ляпаю – часто гово­рю что-то не, часто не в том месте, и не в то вре­мя. Часто. В момем соб­ствен­ном шта­те Айда­хо – это глав­ная весе­лу­ха. Да, у меня нет это­го дара. Я луч­ше выска­жусь в какой-то дру­гой фор­ме искус­ства. Но я ста­ра­юсь стать луч­ше. Я, прав­да, ста­ра­юсь.

Я пра­виль­но пони­маю, новый фильм высме­и­ва­ет гор­ды­ню всей Аме­ри­ки?

Когда попа­даю в непри­ят­но­сти я, это из-за мое­го само­мне­ния. Когда в непри­ят­но­сти попа­да­ет Аме­ри­ка, это — из-за само­мне­ния всех нас. Мы счи­та­ем, что мы луч­ше зна­ем (как надо – ред.) — в этом идея аме­ри­кан­ской исклю­чи­тель­но­сти. Я, прав­да, счи­таю, что мы осо­бен­ные, но нель­зя навя­зы­вать это дру­гим. И думать об этом тоже не сто­ит. Как мы свою исклю­чи­тель­ность можем пока­зать? Соб­ствен­ным при­ме­ром. Это то же самое, что быть хоро­шим отцом — вопло­щать прин­ци­пы, убеж­де­ния, сво­бо­ду и соб­ствен­ный выбор, избе­гая про­тек­ци­о­низ­ма и созда­ния гра­ниц. Но это уже дру­гое. Хочешь, ска­жу кое-что по- насто­я­ще­му груст­ное? Во вся­ком слу­чае, я счи­тал, что это груст­но. Ска­жем, мы име­ем воен­ный фильм, кото­рый дол­жен про­да­вать­ся сам. Но тут нам зво­нят из отде­ла мар­ке­тин­га и гово­рят: «Убе­ри­те аме­ри­кан­ский флаг с фона афи­ши. В Евро­пе это сни­жа­ет про­да­жи». И я такой, типа, вот она — Аме­ри­ка. Вот, что мы сде­ла­ли с соб­ствен­ным брен­дом.

Мно­гие твои герои стра­да­ют. Это физи­че­ская или эмо­ци­о­наль­ная боль?

Ну, я как-то уже наиг­рал­ся таких. Это был сво­е­го рода «тур», что­бы понять боль раз­ных людей, но и избе­жать её одно­вре­мен­но. Я нико­гда не слы­шал более зара­зи­тель­но­го сме­ха, чем у афри­кан­ской жен­щи­ны, поте­ряв­шей девя­те­рых чле­нов семьи. Тогда я впер­вые про­чув­ство­вал музы­ку R&B (ритм-энд-блюз –ред.) — она рож­де­на в стра­да­нии, но пре­вра­ще­на в празд­ник. Так захва­ты­ва­ет, когда эта афри­кан­ка сме­ет­ся живее, чем ты когда-либо мог.

«Я в этот период стремился увидеть свои слабости, промахи и обрести свою точку зрения»

Когда у тебя про­изо­шло это откро­ве­ние? Что ты слу­шал?

Послед­нее вре­мя я мно­го слу­шаю Фрэн­ка Оуше­на. Доволь­но инте­рес­ный моло­дой чело­век — гово­рит о том, как доко­пать­ся до исти­ны. Его чест­ность мучи­тель­на. Он осо­бен­ный, совер­шен­но. Не могу вспом­нить ни одной пло­хой пес­ни у него.

И это очень иро­нич­но: но имен­но сей­час мне понра­вил­ся «Here, My Dear» Мар­ви­на Гэя [тро­га­тель­ный аль­бом о раз­во­де]. Он, что-то вро­де, напра­вил меня.

Впе­чат­ля­ет.

Аль­бом очень кра­си­вый… и прав­ди­вый. А вооб­ще, у меня начал­ся курс тера­пии. Мне нра­вит­ся. При­шлось пора­бо­тать с дву­мя спе­ци­а­ли­ста­ми, что­бы выбрать под­хо­дя­ще­го.

Как дума­ешь, если бы собы­тия послед­них шести меся­цев не про­изо­шли, ты был бы здесь? Как-то бы это тебя настиг­ло?

Мне кажет­ся, как-то дало бы о себе знать…

Люди назы­ва­ют это кри­зи­сом сред­не­го воз­рас­та, но это же не одно и то…

Нет. Это не то. Я пони­маю кри­зис сред­не­го воз­рас­та, как страх взрос­ле­ния и смер­ти, из-за кото­ро­го люди едут и поку­па­ют новин­ки Лам­бор­джи­ни. /​пауза/​Вооб­ще-то послед­нее вре­мя они мне нра­вят­ся! /​смеется/​

Навер­ня­ка ты еще купишь пароч­ку!

«У меня Ford GT,» — гово­рит Питт тихо. /​смеется/​На моем пути было мно­го пери­о­дов, когда я совер­шен­но уста­вал от себя. Сей­час такой же, но толь­ко боль­шой. Я рад, что такие момен­ты есть. Они — это моти­ва­ция что-то поме­нять. Лич­но я не пом­ню и дня с окон­ча­ния кол­ле­джа, что­бы у меня в руках не было бутыл­ки, кося­ка или еще чего-нибудь. Чего- нибудь. А потом ты пони­ма­ешь, что это «что-нибудь» — лишь успо­ко­и­тель­ное, сига­ре­ты, напри­мер. Я бегу от чувств. Но сей­час я неве­ро­ят­но рад, что завя­зал с этим. То есть, когда появи­лась семья, я бро­сил всё, кро­ме выпив­ки. Но в про­шлом году всё вышло из- под кон­тро­ля — я пьян­ство­вал слиш­ком мно­го. Это ста­ло про­бле­мой. Это горь­кая радость, но я счаст­лив, что уже пол­го­да я чув­ствую все­го себя — бук­валь­но до кон­чи­ков паль­цев. Мне кажет­ся, такое испы­та­ние пред­сто­ит каж­до­му: ты либо укло­ня­ешь­ся от вопро­сов всю жизнь, либо отве­ча­ешь на них и так пере­хо­дишь на сле­ду­ю­щий этап.

Было труд­но пере­стать бало­вать­ся трав­кой?

Нет. В своё вре­мя я меч­тал рас­ку­рить косяк с Дже­ком [Никол­со­ном], Сну­пом [Догом] и Вил­ли [Нель­со­ном]. Ну, ты пони­ма­ешь, когда тор­чишь, в голо­ве рож­да­ют­ся реаль­но дурац­кие идеи. Не хочу под­став­лять кого-то из ребят, но я всё еще не курил с Вил­ли.

Уве­рен, он где-то непо­да­ле­ку ждет тебя. Что насчет алко­го­ля? Ты не ску­ча­ешь, дер­жишь­ся?

У нас есть вино­дель­ня. Я люб­лю вино, очень. Но я про­сто довел себя, поэто­му нуж­но было завя­зать со всем хоть на секун­ду. Тогда я прав­да мог пере­пить рус­ско­го под сто­лом, надрав­шись его же вод­кой. Я был про­фес­си­о­на­лом, я был хорош.

Как тебе уда­лось про­сто так взять и бро­сить?

Боль­ше не хочу жить так.

Чем ты заме­нил алко­голь?

Клюк­вен­ным соком и гази­ров­кой. Гаран­ти­рую, у меня самые чистые моче­вы­во­дя­щие пути во всем Лос-Андже­ле­се! Но самое ужас­ное в том, что я тогда дей­стви­тель­но пере­хо­дил все гра­ни. Мне нуж­но было делать что-то пагуб­ное. Мне нуж­но было сорвать­ся в про­пасть.

То есть, ты к это­му стре­мил­ся?

Я так делаю со всем. Я пре­сы­ща­юсь чем-то, исто­щая себя, а затем ухо­жу. Я все­гда смот­рю на вещи, раз­де­ляя их, как вре­ме­на года или семест­ры — в общем, сро­ки…

Серьез­но? Типа — так, сей­час у меня сезон, когда я напи­ва­юсь…

/​смеется/​Да, это глу­по. «Это мой пери­од в сти­ле Сида и Нэн­си!» — пред­ста­вил я, когда впер­вые при­е­хал в Лос-Андже­лес. Назва­ние я при­ду­мал уже после.

Так, ты оста­нав­ли­ва­ешь­ся, а как потом ты — поче­му-то хочу про­ве­сти парал­лель с домом — ремон­ти­ру­ешь себя?

Уби­раю мебель и обди­раю обои, думаю. Нуж­но добрать­ся до самых стен. Слу­шай, мы тут закру­ти­ли боль­шую мета­фо­ру… /​смеется/​

Мета­фо­ры – это моя жизнь.

Даль­ше ты раз­би­ра­ешь всё, пока не дой­дешь до фун­да­мен­та, а потом лома­ешь и бетон. Не знаю. Я в этот пери­од стре­мил­ся уви­деть свои сла­бо­сти, про­ма­хи и обре­сти свою точ­ку зре­ния. Когда речь захо­дит о пра­во­су­дии, я тот еще ублю­док. Пред­став­ле­ния не имею, отку­да во мне это стрем­ле­ние к спра­вед­ли­во­сти и мни­мое пре­не­бре­же­ние. Я могу мусо­лить эту тему дня­ми, года­ми, но ни к чему хоро­ше­му это ещё не при­во­ди­ло. Глу­по пола­гать, что мир честен. Вы поду­ма­е­те: «Это ска­зал парень, выиг­рав­ший в лоте­рею.» Я пре­крас­но знаю, что поду­ма­е­те. Но даже если бы я выиг­рал что-то, то все рав­но рас­тран­жи­рил бы выиг­рыш и вре­мя на пустые меч­ты.

Это как сбро­сить око­вы. Нуж­но при­сталь­но посмот­реть на всё, что кажет­ся важ­ным.

Имен­но! Когда ты оста­ешь­ся наедине с эти­ми жут­ки­ми чув­ства­ми, пыта­ешь­ся их понять и раз­ло­жить по полоч­кам. В кон­це кон­цов, ты пони­ма­ешь: я и есть те вещи, кото­рые мне не нра­вят­ся. Они — это часть меня. Не нуж­но их боять­ся — нуж­но в них разо­брать­ся. Отри­цая их, я отри­цаю себя. Я и есть те ошиб­ки. Для меня каж­дый невер­ный шаг был шагом к про­све­ще­нию, пони­ма­нию, сво­е­го рода удо­воль­ствию. Глав­ная ошиб­ка — стрем­ле­ние избе­жать боли. Это упу­ще­ние самой жиз­ни. Имен­но эти пес­чин­ки фор­ми­ру­ют нас, обе­ща­ют рост, они дела­ют мир луч­шим местом — лишь, всё это доволь­но чуд­нЫм обра­зом, иро­ни­зи­руя над нами.

Без них воз­мож­но искус­ство? Оста­лась бы тогда глу­бо­кая зага­доч­ная кра­со­та, окру­жа­ю­щая нас?

Да… Глу­бо­кая и зага­доч­ная. И кста­ти, без поте­ри нет люб­ви. Пакет­ная сдел­ка.

Можешь рас­ска­зать, где жил всё это вре­мя? Ты был здесь с само­го сен­тяб­ря?

Было слиш­ком тоск­ли­во, что­бы сра­зу ехать сюда. Я пожил у дру­зей в бун­га­ло в Сан­та- Мони­ке. Хотя недол­го и тут побыл: мой друг Дэвид [Фин­чер] живет здесь. Его две­ри для меня все­гда откры­ты, но у меня было мно­го дел в Вэст-сай­де, поэто­му я пожил у дру­зей, на полу, пол­то­ра меся­ца. Одна­жды утром, в 5:30, подъ­е­хал тот репор­тер­ский фур­гон­чик. Она не зна­ли, что я был пря­мо там, за сте­ной, так что они… Длин­ная исто­рия. Но это было мас­штаб­нее, чем папа­рац­ци с «TMZ». Ком­пью­тер мое­го дру­га взло­ма­ли. Сколь­ко хре­ни сей­час мож­но сде­лать… Даже здесь у меня порой начи­на­ет­ся пара­нойя. Ну, вот я и решил собрать вещи и ехать сюда.

«Если я не даю проявиться своей креативности, создавая что-то, то в моей голове рождаются сценарии мучительной смерти в огне»

Сей­час твои дни про­хо­дят по-дру­го­му?

В этом доме все­гда царил хаос и сума­сше­ствие: повсю­ду голо­са, шум. А теперь, ну, ты видишь, дни про­хо­дят так — очень… очень серьез­но. Не знаю. Мне кажет­ся, каж­дый по- сво­е­му твор­че­ский. Если я не даю про­явить­ся сво­ей кре­а­тив­но­сти, созда­вая что-то, то в моей голо­ве рож­да­ют­ся сце­на­рии мучи­тель­ной смер­ти в огне. Жут­кий конец. Я ино­гда хожу к дру­гу в мастер­скую и про­во­дил там мно­го вре­ме­ни. Мой друг [Томас Хай­си­го] — про­фес­си­о­наль­ней скуль­птор. У них там всё серьез­но, и они очень доб­рые. Я уже месяц бук­валь­но сижу там на кор­точ­ках. Бук­валь­но гажу на их свя­тость.

Полу­ча­ет­ся, ты там и сам что-то дела­ешь?

Да, раз­ные шту­ки. И это — то, чего я хотел уже лет десять.

Что, напри­мер? С чем рабо­та­ешь?

Всё под­ряд. Рабо­таю с гли­ной, гип­сом, арма­ту­рой, дере­вом. Про­сто про­бую понять мате­ри­а­лы. Вооб­ще, зна­ешь, я откры­ваю для себя новое. Но это заня­тие очень уеди­нен­ное, очень. В нём мно­го физи­че­ской рабо­ты, для меня сей­час это полез­но. Мно­го тас­ка­ешь гли­ну, что-то режешь, рубишь, пере­дви­га­ешь, уби­ра­ешь за собой. Но это новое. Вче­ра я не решил, что сде­лать. В голо­ве были хао­тич­ные мыс­ли — пытал­ся понять, где мы сей­час — не сле­дил за тем, что масте­рил, поэто­му полу­чи­лось непро­пор­ци­о­наль­но, не иде­аль­но. Полу­чи­лось что-то сти­хий­ное и слу­чай­ное. Мне кажет­ся, гово­ря­щее — это не то, что ты про­из­но­сишь, а то, что ты спо­со­бен сде­лать. Нуж­ный голос — в этом.

Так ты рас­ска­зы­ва­ешь свою исто­рию?

Похо­же на то. Мне 53, и я толь­ко начи­наю этим зани­мать­ся. Пло­хое — это вещи, с кото­ры­ми, как я думал, мне уда­ва­лось справ­лять­ся. Я пом­ню, как радо­вал­ся, когда год — пол­то­ра года — вокруг кого-то раз­ду­ли скан­дал. Я смот­рел на это и думал: «Гос­по­ди, спа­си­бо. Я нико­гда не ста­ну частью тако­го же. Я живу сво­ей жиз­нью. У меня есть семья, люби­мое дело. Я не делаю ниче­го про­ти­во­за­кон­но­го. Я не пере­хо­жу нико­му доро­гу». Напо­ми­на­ет цита­ту Дэви­да Фосте­ра Уол­ле­са… Прав­да сде­ла­ет тебя сво­бод­ным, но преж­де рас­пра­вит­ся с тобой.

Скульп­ту­ра напо­ми­на­ет что-то в духе Сизи­фа. Ты упор­но тол­ка­ешь камень вверх по ска­ле, что­бы пере­крыть все мыс­ли? [меня пере­би­ва­ет Жак, кото­рый с хрю­ка­ньем обли­зы­ва­ет­ся]

Знаю, ты был оди­нок. Ты был оди­нок….

Всё наобо­рот. Ну, думаю, там перед тобой есть постав­лен­ная зада­ча: нуж­но закон­чить со всем до ночи, а утром вер­нуть­ся сно­ва пытать­ся упо­ря­до­чить хаос. Но, воз­мож­но, это отлич­ная воз­мож­ность для само­ана­ли­за. Здесь же нуж­но быть осто­рож­ным, под­ни­ма­ясь — не идти слиш­ком дале­ко и не отре­зать себе путь назад. Во вто­ром я хорош — в этом и про­бле­ма. Мне нуж­но быть бли­же к людям, осо­бен­но к тем, кого я люб­лю.

Ухо­дя в тень, ты где-то уеди­ня­ешь­ся, отклю­ча­ешь­ся?

Не знаю, как отве­тить. Я точ­но закры­ва­юсь. Защи­ща­юсь, отго­ра­жи­ва­юсь, спа­са­юсь. Скры­ва­юсь, сбе­гаю. И теперь-то я пони­маю: в этом и есть я.

Ты гово­рил о чер­тах Гле­на из «Маши­ны вой­ны», об идее иллю­зии, о том, что нам нуж­но созда­вать соб­ствен­ные леген­ды и исто­рии, что­бы объ­яс­нить что-то, чем мы не гор­дим­ся.

Ценой соб­ствен­ной жиз­ни.

Ты не обма­ны­ва­ешь себя? Я вол­ну­юсь…

Не сто­ит. /​смеется/​Иллю­зор­ность не отпу­стит тебя про­сто так. Ты полу­чишь хоро­шую поще­чи­ну. Мы, люди, что­бы укрыть­ся от все­го это­го тра­тим вре­мя на игры разу­ма — мыше­лов­ки по сути. Воз­мож­но, мы даже сами для себя слиш­ком умные.

Хоро­шо. Если бы из худ­ших момен­тов тво­ей жиз­ни сде­ла­ли пре­зен­та­цию, ты вряд ли захо­тел, что­бы её кто-то уви­дел. Пред­ставь, что то, как ты жил годы, ста­ло извест­но всем.

Такая малая часть все­го это­го — прав­да. Я избе­гаю это­го. Про­сто отпус­каю. Для меня это было забе­гом на длин­ную дистан­цию. И уже сой­дя с нее, я наде­юсь, что мои наме­ре­ния и рабо­та ста­нут гово­рить сами за себя. Но одно­вре­мен­но с этим очень слож­но смот­реть, как что-то выстав­ля­ют на обще­ствен­ное обо­зре­ние, а потом еще и невер­но тол­ку­ют. Боль­ше в этом плане я пере­жи­ваю за сво­их детей — они под­верг­ну­ты это­му, и их дру­зья так состав­ля­ют пред­став­ле­ние о них. И, конеч­но, не идет речи о дели­кат­но­сти и пони­ма­нии — всё дела­ет­ся для про­да­жи. А что про­да­ёт­ся луч­ше, ты зна­ешь. Это ска­зы­ва­ет­ся на моих детях, а мне дела­ет боль­но. Сей­час я оза­бо­чен тем, какое слайд­шоу про­ек­ти­ру­ет­ся у моих детей, и хочу быть уве­рен­ным в том, что оно будет гар­мо­нич­ным.

«Перед смертью люди не говорят об имуществе и наградах. Они говорят о своих любимых, либо сожалеют о чем-то — третьего, кажется, не дано»

Что в эти шесть меся­цев откры­лось тебе и поз­во­ли­ло идти даль­ше?

Глав­ное — семья. Перед смер­тью люди не гово­рят об иму­ще­стве и награ­дах. Они гово­рят о сво­их люби­мых, либо сожа­ле­ют о чем-то — тре­тье­го, кажет­ся, не дано. Я это гово­рю как чело­век, поз­во­ляв­ший рабо­те овла­деть собой. Дети тре­бу­ют вни­ма­ния. Они впи­ты­ва­ют всё. Нуж­но дер­жать их за руку и объ­яс­нять всё про­ис­хо­дя­щее. Их нуж­но слу­шать, чего я не делал, когда вклю­чал режим «рабо­та». Хочу быть учти­вее.

Мне поче­му-то кажет­ся, созда­вая семью ты хотел иметь не про­сто что-то иде­аль­ное, при­вне­ся туда всё луч­шее, что ты имел и хотел бы иметь…

Детям я все­гда об этих вещах гово­рю, что­бы улав­ли­ва­ли, — наде­юсь, что поз­же они будут что-то зна­чить. Даже в этом доме — им будет напле­вать, что это за бюст или тор­шер. Точ­но так же, как и на эту моза­и­ку. Но я хочу, что­бы в буду­щем они про­ник­лись.

Да и мир сей­час дру­гой. Мы боль­ше зна­ем, мы боль­ше дума­ем о пси­хо­ло­гии. Там, отку­да я, ты счи­тал­ся силь­ным, если нико­му не гово­рил, отку­да у тебя синяк, порез или что ты болен. Мы про­сто зани­ма­лись дела­ми. Обрат­ная, удру­ча­ю­щая, сто­ро­на это­го — то же самое про­ис­хо­дит с наши­ми эмо­ци­я­ми. Я тор­мо­жу, если нуж­но про­ве­сти «инвен­та­ри­за­цию» чувств. Моё — это пря­тать их. Я жил сре­ди людей с сол­да­фон­ским мен­та­ли­те­том, счи­тав­ших, что «отцу луч­ше знать». Муж­чи­ны долж­ны были быть силь­ны­ми — не мог­ло быть и речи об их неуве­рен­но­сти в себе и о каких-то сомне­ни­ях. Раз­вод раз­бил меня — я думал: «Стань бОль­шим. Стань для них бОль­шим.» Но не вышло.

Ты уже зна­ешь навер­ня­ка, когда смо­жешь уви­деть детей?

Мы над этим сей­час рабо­та­ем.

Навер­ное, очень слож­но, когда посе­ще­ния не регла­мен­ти­ро­ва­ны…

Дол­гое вре­мя так и было. Когда нача­лось всё это со служ­бой опе­ки, я бук­валь­но не вста­вал с посте­ли, был под капель­ни­цей. Но потом мы смог­ли начать рабо­тать вме­сте, что­бы всё ула­дить. Мы оба ста­ра­ем­ся. Я одна­жды услы­шал, как кто-то из адво­ка­тов ска­зал: «В суде нет выиг­рав­ше­го дело — есть тот, кому боль­нее.» Кажет­ся, это прав­да: ты тра­тишь год на состав­ле­ние иска, объ­яс­ня­ешь свою точ­ку зре­ния; пыта­ешь­ся дока­зать, что ты прав, а они — нет. Но это не более чем инве­сти­ция в ядо­ви­тую нена­висть. Я отка­зы­ва­юсь. К сча­стью, дру­гая сто­ро­на при­ни­ма­ет это. А для детей это все очень рез­ко, нерв­но, когда семью раз­би­ваю.

Как раз об этом я соби­рал­ся спро­сить…

Мы не про­сто мог­ли бы — мы долж­ны это ула­дить. Со всей воз­мож­ной вни­ма­тель­но­стью, окру­жая детей забо­той.

Как вы ска­за­ли им о раз­во­де?

Вооб­ще, им мно­гое еще нуж­но объ­яс­нить. Дело в пред­став­ле­нии буду­ще­го, в пони­ма­нии насто­я­ще­го и при­чин, поче­му оно такое. Всё это пред­по­ла­га­ет и раз­го­вор о про­шлом, кото­рый мы ещё не заво­ди­ли. Наша цель — дать каж­до­му вый­ти из этой ситу­а­ции луч­шим и более силь­ным. Дру­го­го выхо­да быть не может.

«Я понимаю, что сейчас я в середине конфликта — не в начале и не в конце. Эта глава — самый центр переплёта. И, знаешь, я не хочу от этого прятаться»

Но ведь то, о чем вы оба гово­ри­те, не все­гда… Не все­гда выхо­дит. Если всё закон­чит­ся судеб­ным раз­би­ра­тель­ством, то это будет про­сто невы­но­си­мый кош­мар.

Невы­но­си­мый. Я вижу это всю­ду. Эта враж­да, годы, посвя­щен­ные раз­ру­ше­нию друг дру­га. Если ты ока­жешь­ся в суде, то вся речь будет толь­ко о рома­нах и интриж­ках и всём, что не име­ет ника­ко­го зна­че­ния. Жут­ко. Отвра­ти­тель­но. Одним из моих люби­мых филь­мов был «There Will Be Blood», когда он толь­ко вышел, и я не мог понять, поче­му он мне нра­вит­ся (исклю­чая несо­мнен­ный талант Пола [Тома­са Андер­са] и Дэни­э­ла Дэя [Лью­и­са]). На сле­ду­ю­щее утро я проснул­ся и понял: «Гос­по­ди, да вся лен­та посвя­ще­на герою и его нена­ви­сти!» Нуж­но быть дерз­ким, что­бы снять такой фильм, но в жиз­ни это так мерз­ко. Я видел, как подоб­ное про­ис­хо­дит с дру­зья­ми. Видел, как один из супру­гов уже бук­валь­но не может про­мол­вить и сло­ва, но всё еще жаж­дет борь­бы с дру­гим, всё еще хочет уни­что­жить его. Но для тако­го убий­ства нуж­но оправ­да­ние. Поэто­му годы съе­да­ют­ся нена­ви­стью. Я так жить не хочу.

Что в послед­нее вре­мя при­но­си­ло тебе наи­боль­шую радость? Ты чув­ству­ешь ее сей­час?

Еле уло­ви­мая шту­ка. Послед­няя неде­ля была была мучи­тель­нее обыч­но­го. Кое-что при­шло в голо­ву… Но я вижу живость в окне — силу­эты пальм. Перед гла­за­ми лицо одно­го из ребят, улыб­ка на про­ща­ние. Ино­гда я насла­жда­юсь, вылеп­ли­вая что-то из гли­ны. Радость — она вез­де. Нуж­но про­сто най­ти. Она даже в сме­хе тво­ей афри­кан­ки, пото­му что нуж­но начать с блю­за, что­бы прий­ти к R&B (ритм-энд-блю­зу). Напи­шу об этом в сво­ей кни­ге.

Ты соби­ра­ешь­ся напи­сать кни­гу?

Нет! Писа­тель­ство слиш­ком напряж­ное.

Но ты пра­вишь сце­на­рий и сло­ва сво­их геро­ев, кото­рые кто-то пишет для тебя?

Как Чер­чилль ска­зал? «Истрия будет хоро­шо со мной обра­щать­ся, ведь я напи­шу её сам.» Я не слиш­ком парюсь насчет сохра­не­ния сце­на­рия. Ну, во вре­мя, когда я впа­даю в пес­си­мизм и рабо­таю в сти­ле «всё это всё рав­но выре­жут». Но я знаю, что те, кто меня любит, узна­ют в роли меня. Это­го доста­точ­но.

Ты запо­ми­на­ешь сны?

Ага. Пару меся­цев назад у меня были кош­ма­ры, и тогда я лежал с откры­ты­ми гла­за­ми и зада­вал­ся вопро­сом: «Что я могу из это­го выне­сти?» К сча­стью, они пре­кра­ти­лись. Сей­час у меня в снах про­блес­ки­ва­ет радость — такая, что когда про­сы­па­ешь­ся и пони­ма­ешь, что это лишь сон, впа­да­ешь на секун­ду в депрес­сию. Эти про­блес­ки очень мимо­лет­ны. Я пони­маю, что сей­час я в сере­дине кон­флик­та — не в нача­ле и не в кон­це. Эта гла­ва — самый центр пере­плё­та. Самый, мать его, центр. И, зна­ешь, я не хочу пря­тать­ся. Хочу сто­ять, откры­той гру­дью при­ни­мать уда­ры и смот­реть впе­ред.

Неве­ро­ят­но груст­но. Это как смерть…

Да.

…весь этот про­цесс…

Да. Для всех, для детей, для меня

Пер­вое жела­ние в этом…

Глав­ное жела­ние — заце­пить­ся и дер­жать­ся изо всех сил.

А потом?

А потом — пре­сло­ву­тое «Если любишь кого-то, дай ему сво­бо­ду.» Теперь я про­чув­ство­вал это. Это зна­чит любить без соб­ствен­ни­че­ства. Это зна­чит ниче­го не ждать вза­мен. Но это кра­си­во зву­чит толь­ко в напи­сан­ной фор­ме. Или в песне Стин­га. Это ни хре­на не зна­чи­ло для меня, пока…

Пока ты не стал вопло­ще­ни­ем это­го.

…пока я не пере­жил это. Вот, поче­му я нико­гда не пони­мал: как мож­но взрос­леть, сле­дуя хри­сти­ан­ским «не делай то, не делай это». Рели­гия — сплош­ные запре­ты. А я не пони­маю, как, черт поде­ри, ты позна­ешь себя и мир вокруг, если не дой­дешь до края. Ты даже дол­жен перей­ти гра­ни­цу, что­бы понять, где она.

Фото для мате­ри­а­ла вы сни­ма­ли в трех наци­о­наль­ных пар­ках и объ­ез­ди­ли их за неде­лю. Мне кажет­ся, это boondoggle.

Что это зна­чит?

Это какое-то забав­ное при­клю­че­ние.

Зву­чит, буд­то ты из Озар­ка, а я буд­то бы дол­жен это сло­во знать, но и пред­став­ле­ния не имею… Ну, вооб­ще, было кру­то. В Эверг­лейдс Рай­ан [Мак­Гин­ли, фото­граф] заста­вил нас пры­гать как кро­ко­ди­лов. И я понял: если это дела­ют в шоу «Голые и Напу­ган­ные», то и я смо­гу. Прав­да, у них был ста­рый раз­вед­чик, у него была длин­ная пал­ка с таким захва­том на кон­це. Подо­зри­тель­но похо­же на то, чем поль­зо­ва­лась бабуш­ка, когда хоте­ла достать что-то с верх­ней пол­ки, но лад­но. Он решил пой­ти на раз­вед­ку, так что, если его не съе­ли, то не съе­ли бы и меня, как пред­по­ла­га­лось. Всё это каза­лось логич­ным, но я вспом­нил про­щаль­ные сло­ва ста­ри­ка: «Когда дожи­вешь до мое­го воз­рас­та, нико­гда не про­хо­ди мимо туа­ле­та. Нико­гда не думай, что про­сто пер­нешь. Нико­гда не трать сто­як впу­стую.»

Да уж. Потом были в Уайт Сэндс?

Я рань­ше ниче­го подоб­но­го не видел. Дюны такие скульп­тур­ные и совре­мен­ные, про­стые и бес­край­ние — про­сто неве­ро­ят­ных форм. Они бело­снеж­ные и отра­жа­ют свет. Небо тем­нее, чем зем­ля. Стран­ное и кра­си­вое место.

Какая была тре­тья лока­ция?

Мы поеха­ли в Карлс­бад Кэвернс. Будем делать типич­ную съем­ку со звез­дой? Тогда давай­те пора­бо­та­ем с твор­че­ски­ми людь­ми, вме­сте что-то при­ду­ма­ем. Так все­гда инте­рес­нее.

Ты же актёр. Ты чув­ство­вал какую-то ско­ван­ность?

Нет. Я уже не вос­при­ни­маю себя как акте­ра. Я посвя­щаю это­му мало вре­ме­ни и мало вни­ма­ния. Филь­мы для меня теперь как деше­вый трюк, в кото­ром из тебя ста­ра­ют­ся выта­щить эмо­ции. Это не рабо­та­ет. Осо­бен­но, когда ты отец.

Пред­ставь себя как «пирог» (кру­го­вую диа­грам­му). Какая её доля — актер­ская игра?

Совсем малень­кая.

Ты счи­та­ешь себя пре­успев­шим?

Я бы очень хотел, что­бы мож­но было сме­нить имя.

Вый­ти в свет дру­гим чело­ве­ком?

Как Пи Дид­ди. Я бы мог быть Паф­фи. Или… как зовут Сну­па? Лай­он? Мне недав­но пока­за­лось, что «Брэд» зву­чит иска­жен­но. А сей­час я чув­ствую себя как «Факин Брэд».

Какое бы имя ты себе взял?

Ника­кое. Когда при­хо­дит успех, боль­ше все­го насла­дить­ся им можешь, когда чув­ству­ешь в этом лич­ное откры­тие. Чув­ство­вать, как это повто­ря­ет­ся, или ста­но­вит­ся скуч­ным подоб­но смер­ти для меня.

Когда гово­ришь, ты мно­го как бы трёшь боль­шим паль­цем осталь­ные… Но это так. Наблю­де­ние.

Не знаю. У меня так­тиль­ное вос­при­я­тие. Я люб­лю всё лапать. /​смеется/​

А в стар­ших клас­сах все вери­ли, что парень, кото­рый дела­ет так, будет…

Всех лапать. /​смеется/​Мне кажет­ся, с паль­ца­ми так сно­ва из-за чувств. Я дол­гое вре­мя их избе­гал и вокруг них при­ду­мы­вал обра­зы. А сей­час на это нет вре­ме­ни.

В чем актёр­ство про­дол­жа­ет суще­ство­вать?

Я бы ска­зал, в коме­ди­ях. С ними ты все­гда рис­ку­ешь. Я могу отка­зы­вать­ся от кас­со­вых лент сно­ва и сно­ва. Самое мое люби­мое из того, что я сде­лал — неве­ро­ят­но раз­дра­жа­ю­щий «Как трус­ли­вый Роберт Форд убил Джес­си Джейм­са». Если я верю, что лен­та того сто­ит — она того сто­ит, пус­кай и долж­но прой­ти вре­мя. Но ино­гда я бываю очень цини­чен. Я тра­чу мно­го вре­ме­ни на созда­ние и подрав­ни­ва­ние какой-нибудь моей скульп­тур­ной ерун­ды. Про­хо­дит несколь­ко дней. Но потом это всё рав­но пре­вра­ща­ет­ся в меси­во. И какой во всём этом смысл? Зачем было мучать­ся, к чему?

Мужик, это важ­ный вопрос!

А я знаю, в чем суть. Это связь, это обще­ние. Я верю, что мы как клет­ки в одном теле — мы все клет­ки одной тка­ни. Хотя неко­то­рые из нас и зло­ка­че­ствен­ные. Поэто­му дру­гим нуж­но помо­гать

Что еще будешь делать в бли­жай­шее вре­мя?

Не тер­пит­ся при­е­хать в мастер­скую. Кажет­ся, Пикассо гово­рил о том, как смот­рел на пред­мет и бил по хол­сту. Так рож­да­ет­ся искус­ство. Для меня это момен­ты, когда от чувств у меня пока­лы­ва­ет кожу. Но пере­дать эти чув­ства и эмо­ции глине… Я еще не дал трес­нуть сво­ей обо­жжен­ной поверх­но­сти. Сей­час я знаю, что рабо­та рука­ми для меня полез­на. Узнаю, в чем огра­ни­че­ния и воз­мож­но­сти мате­ри­а­лов. Начи­нать нуж­но сни­зу, при­брав мусор. И нуж­но собрать все дерь­мо до ночи. Пони­ма­ешь?

Сно­ва мета­фо­ра. Но это рабо­та­ет.

Я дол­жен забить все свои гвоз­ди. Пря­мо сей­час.

Источ­ник

Текст — Май­кл Патер­ни­ти

Фото­гра­фии — Рай­ан Мак­Гин­ли

Пере­вод — Оль­га Хале­зо­ва