Книжечки

Все было очень про­сто и буд­нич­но: сняв с уро­ка мате­ма­ти­ки или физи­ки, нас, семи­класс­ни­ков, отпра­ви­ли помочь школь­ной биб­лио­те­ке что-то там раз­гру­зить или, наобо­рот, погру­зить в маши­ну. Мы вошли в доволь­но боль­шое под­соб­ное поме­ще­ние биб­лио­те­ки и уви­де­ли то, чего я не хотел бы видеть нико­гда в жиз­ни: они лежа­ли пря­мо на полу, но не сло­жен­ные, а ссы­пан­ные в кучи – боль­шие кучи, напо­до­бие тех, кото­рые соби­ра­ют вес­ной граб­ля­ми, сгре­бая про­шло­год­нюю лист­ву. У неко­то­рых были ото­рва­ны облож­ки, вырва­ны стра­ни­цы. Мы долж­ны были ходить пря­мо по ним, брать их, как гни­лую лист­ву, в охап­ки и швы­рять в меш­ки, кото­рые потом выно­си­ли на ули­цу и скла­ды­ва­ли в кузов гру­зо­ви­ка…

Я очень люб­лю свою шко­лу – и даже ино­гда путе­ше­ствую ноча­ми по ее клас­сам и кори­до­рам, вспо­ми­ная учи­те­лей и одно­класс­ни­ков. Но это место я все­гда обхо­жу сто­ро­ной, пото­му что там живет ужас. И мне кажет­ся, что я и сего­дня все еще слы­шу их обре­чен­ный стон: навер­ное, так сто­на­ли те, кто сто­ял на поро­ге газо­вой каме­ры. Я украл тогда из этих раз­ва­лов толь­ко две кни­жеч­ки: отвер­нул­ся, что­бы никто меня не видел, рас­стег­нул до поя­са рубаш­ку и про­су­нул их под ремень, а потом все остав­ши­е­ся уро­ки ощу­щал, как они бла­го­дар­но впи­ва­ют­ся в мой живот и всё еще дро­жат от стра­ха. И зна­е­те, поче­му-то мне кажет­ся, что когда при­дет час мое­го суда, един­ствен­ны­ми сви­де­те­ля­ми, кото­рые замол­вят там за меня сло­во, будут вот эти две сво­ро­ван­ные мной зачи­тан­ные книж­ки с ото­рван­ны­ми титуль­ны­ми листа­ми, до сих пор лежа­щие в одном из несколь­ких книж­ных шка­фов, сто­я­щих у нас в доме.

Потом, разу­ме­ет­ся, были и дру­гие спа­сен­ные: при­не­сен­ные домой с помо­ек и акку­рат­но уло­жен­ные на лод­жии, что­бы пере­ждать там совер­шен­но спра­вед­ли­вые воз­ра­же­ния жены («Сколь­ко же мож­но?! Ско­ро будем спать на кни­гах!»), а потом пере­ко­че­вать всё в те же бит­ком наби­тые книж­ные шка­фы в нашей ком­на­те или рас­по­ло­жить­ся почти по-цар­ски на книж­ных пол­ках в ком­на­те сына («Это же не кни­га, это – чудо! Почи­тай стра­нич­ку, и тебя не ото­рвешь от нее за уши!»).

Хемин­гу­эй и Сэлин­джер, Досто­ев­ский и Бунин, доре­во­лю­ци­он­ные Кнут Гам­сун и Метер­линк. А совсем недав­но – нет, вот это уж точ­но к сыну – две пре­вос­ход­ные книж­ки Лай­ме­на Фрэн­ка Бау­ма. Доб­рые сосе­ди выно­сят свои кни­ги к кон­тей­не­рам и скла­ды­ва­ют их рядом – види­мо, рука все же не под­ни­ма­ет­ся бро­сить в зеле­ное гор­ни­ло, – где они лежат воз­ле стоп­тан­ной обу­ви и ста­рых паль­то, ожи­дая, что их под­бе­рут. Стоп­тан­ную обувь под­би­ра­ют чаще, из-за нее воз­ле кон­тей­не­ров даже устра­и­ва­ют­ся неболь­шие пере­пал­ки. Кни­ги оди­но­ко лежат в сто­рон­ке – ждут, когда за ними при­ду я или очень немно­гие подоб­ные мне сума­сшед­шие, а дождав­шись, радост­но бро­са­ют­ся в руки и лижут их, как подо­бран­ные соба­ки.

Толь­ко одна­жды, воз­вра­ща­ясь домой из мага­зи­на с огром­ны­ми паке­та­ми, наби­ты­ми кол­ба­сой и кефи­ром, я был вынуж­ден прой­ти мимо стоп­ки из деся­ти или пят­на­дца­ти книг. Потом нава­ли­лись дру­гие дела, а потом – при­е­хал мусо­ро­воз и вывез и кон­тей­не­ры, и все, что было воз­ле них. До сих пор себе это­го не про­щу: они меня так зва­ли, а я про­шел мимо, сде­лал вид, что не вижу их. Не вижу и не слы­шу.

А в про­шлом году я при­шел в уни­вер­си­тет читать лек­цию и уви­дел такую кар­ти­ну: в хол­ле мое­го люби­мо­го фило­ло­ги­че­ско­го кор­пу­са, за акку­рат­нень­ким сто­ли­ком, сиде­ла синич­ка-сту­дент­ка, а око­ло нее на полу – тот самый кош­мар­ный сон из мое­го школь­но­го дет­ства, сон, из-за кото­ро­го ино­гда я нена­ви­жу и шко­лу, и себя само­го вме­сте с ней и со все­ми мои­ми одно­класс­ни­ка­ми, брав­ши­ми в охап­ки окро­вав­лен­ные книж­ные тель­ца и бро­сав­ши­ми их в желе­зо кузо­ва. Как я узнал потом, после воз­му­щен­ных ста­тей (не сту­дент­ки, а моих, ста­ро­го дура­ка-про­фес­со­ра), опуб­ли­ко­ван­ных «сред­ства­ми мас­со­вой инфор­ма­ции», это была акция «Бума­га во бла­го». Дескать, нико­му не нуж­ная бума­га – и кни­ги в том чис­ле (они же тоже бума­га!) – сда­ет­ся в маку­ла­ту­ру, а на выру­чен­ные день­ги осчаст­лив­ли­ва­ют­ся дети-сиро­ты, лишен­ные роди­тель­ской забо­ты и лас­ки.

---

Про­да­жа бума­ги в листах стан­дарт­но­го раз­ме­ра, в пач­ках и рез­ка бума­ги в раз­мер по зака­зу https://comfre.ru/paper_format

---

Так вот, прой­дя мимо книг на полу, я отпра­вил­ся-таки читать лек­цию. И вот здесь впер­вые понял, что я… забы­ваю сло­ва. И что они не скла­ды­ва­ют­ся в пред­ло­же­ния. И что те, кто слу­ша­ет меня, мне не верят. Что где-то там, внут­ри, они сме­ют­ся надо всем, что я им сей­час гово­рю. И что лек­ция – это одно, а жизнь – это совсем дру­гое.

Лек­цию я все-таки дочи­тал, с тру­дом, но дочи­тал, но когда при­шел домой, понял, что читать ее зав­тра, и после­зав­тра, и на сле­ду­ю­щей неде­ле про­сто не смо­гу. Пото­му что вот сей­час, здесь, совер­шаю самое под­лое – тихое – пре­да­тель­ство. Кни­ги лежат на бетон­ном полу, а я про­хо­жу мимо и рас­ска­зы­ваю о сюже­те и ком­по­зи­ции, и еще – об авто­ре и геро­ях. И тогда я понял, что дол­жен их защи­тить. И защи­тить тех, кто точ­но так же, как и я, видит эти лежа­щие на полу кни­ги и может поду­мать, что все так и долж­но быть.

Не долж­но! Во вся­ком слу­чае – не в уни­вер­си­те­те и не в фило­ло­ги­че­ском кор­пу­се, по кори­до­рам кото­ро­го ходи­ли люди, сидев­шие за эти самые кни­ги в тюрь­мах. Люди, каж­дый из кото­рых мог бы повто­рить зна­ме­ни­тое пуш­кин­ское «про­щай­те, дру­зья», обра­щен­ное к ним, к кни­гам. А потом, кста­ти, не было ниче­го; во вся­ком слу­чае, для Пуш­ки­на – не было. Или так: а потом нача­лась веч­ность.

Я нико­гда в жиз­ни не напи­сал ни одной листов­ки и не был ни на одном пике­те или митин­ге. Я не знаю, как это дела­ет­ся и как нуж­но вести себя митин­гу­ю­ще­му, но на сле­ду­ю­щий день, напи­сав на про­стом листоч­ке, поче­му я про­тив этой так назы­ва­е­мой «бума­ги во бла­го», на пере­мене вышел на «пикет» и пол­ча­са сто­ял воз­ле юных при­ем­щи­ков маку­ла­ту­ры. Мои кол­ле­ги-фило­ло­ги, ухмы­ля­ясь, про­хо­ди­ли мимо. Сту­ден­ты сме­я­лись и под­кру­чи­ва­ли у вис­ка. Один чело­век пред­ло­жил встать на пикет вме­сте со мной.

Нет, дело, конеч­но, не в кни­жеч­ках – дело в мире. Что-то он все чаще и чаще стал давать тре­щи­ны, что-то с ним опре­де­лен­но про­ис­хо­дит, и ника­кие мои тихие и не тихие дей­ствия уже не могут его спа­сти. Иду мимо того же уни­вер­си­тет­ско­го кор­пу­са и вижу такую кар­ти­ну: гру­зо­вик с откры­тым кузо­вом подо­гна­ли к само­му окну биб­лио­те­ки и загру­жа­ют кни­га­ми, а груз­чик ходит по ним в сапо­гах. Хоро­шо, что я шел не на рабо­ту, а с рабо­ты: при­шел домой, взял себя в руки, ска­зал себе, что ниче­го тако­го не было…

Или вот на днях – по сек­ре­ту – мне ска­за­ли, что биб­лио­те­ки горо­да Сама­ры спи­са­ли, соглас­но под­пи­сан­ной в соот­вет­ству­ю­щем депар­та­мен­те дирек­ти­ве, все кни­ги до 1970-го года изда­ния: не десят­ки и не сот­ни, а тыся­чи, десят­ки тысяч книг, выве­зен­ных на свал­ки или сдан­ных в маку­ла­ту­ру. Во бла­го, разу­ме­ет­ся, «во бла­го».

Гос­по­ди, если это что-то со мной, то лад­но, не суе­тись, не бери в голо­ву. Но что, если дело не во мне? Тогда дай мне хотя бы не уви­деть того, как «во бла­го» будет сда­на послед­няя кни­жеч­ка.