Ах, мама-маменька!

Страш­но, когда мамень­ки все разом схо­дят с ума. Так быва­ет в пере­ход­ные эпо­хи. Тучи мра­ко­бе­сия вдруг засло­ня­ют от них мир – и ниче­го­шень­ки ста­но­вит­ся не вид­но. Страш­но мамень­кам. Непри­вет­ли­во. И вот они начи­на­ют «бабий бунт»: кто в веру по-нео­фит­ски исто­во, кто в сек­ты, кто в нетра­ди­ци­он­ную меди­ци­ну, кто в роз­ги, кто в вол­шеб­ную педа­го­ги­ку, кто в исто­рию, кто в огне­по­клон­ство, кто рам­ка­ми с домо­вы­ми раз­го­ва­ри­ва­ет, кто рожа­ет в сто­гу вме­сте с оду­рев­шим от вос­тор­га супру­гом, пере­гры­за­ю­щим пупо­ви­ну, кто выши­ва­ет соляр­ные зна­ки на само­сто­я­тель­но соткан­ных хол­сти­нах, кто вая­ет гли­ня­ных идо­лов, пле­тет вен­ки и взы­ва­ет к Веле­су, кто в вери­гах, кто во вла­ся­ни­цах, кто в мет­ро­ло­гии, кто в хро­но­ло­гии, кто в тре­нин­гах по лич­ност­но­му росту, кто в скет­чах, кто в про­бле­мах при­клад­ной эти­ки, боль­шин­ство пишут рома­ны и фото­гра­фы.

Я выру­ли­ваю за город. По самой-самой тоже Сама­ре про­ди­ра­юсь к Зуб­ча­ни­нов­ке. Тру­бы тор­чат. Девя­ти­этаж­ки, гря­зью забрыз­ган­ные. Забо­ры бетон­ные с колю­чей про­во­ло­кой. Остат­ки рель­сов – кар­та памя­ти инду­стри­аль­но­го Куй­бы­ше­ва. Зуб­ча­ни­нов­ские мав­ри­тан­ские без­люд­ные двор­цы. Лужи глу­би­ны без­дон­ной. Мосты. Запад­ни из стоп-линий. Джунгли.

Голо­вой вер­тишь на жид­ких пле­чи­ках. Гла­за­ми вра­ща­ешь. И вдруг – зво­нок. Нащу­пы­ва­ешь сото­вый. Тебе гово­рят. Ты после это­го раз­го­во­ра рез­ко при­пар­ко­вы­ва­ешь­ся к какой-то пет­ра­д­уб­ра­вов­ской таверне. Наби­ра­ешь номер постра­дав­шей от тво­их ака­де­ми­че­ских лек­ций. И начи­на­ешь изви­нять­ся. Объ­яс­нять. Что ты вовсе не анти­христ, как пока­за­лось. Что ты ходишь со сту­ден­та­ми в Духов­ную семи­на­рию. Что у тебя нор­маль­ные науч­ные кон­так­ты с иссле­до­ва­те­ля­ми, зани­ма­ю­щи­ми­ся исто­ри­ей церк­ви.

Вот так лепе­чешь изо всех сил в страш­ных гря­зях выез­да из Сама­ры. А парал­лель­но дума­ешь: что же такое слу­чи­лось с мамень­ка­ми, что такой бар­дак в их голо­вах?! Ведь не толь­ко в юных голо­вах, у кото­рых нет идео­ло­ги­че­ско­го фун­да­мен­та, ну тако­го насто­я­ще­го, марк­сист­ско-ленин­ско­го. Но ведь и зре­лые голо­вуш­ки все иско­вер­ка­ны раз­ны­ми све­тя­щи­ми­ся аура­ми и реин­кар­на­ци­я­ми.

Я даже уже и в себе не уве­ре­на. Вот рас­ска­зы­ваю сту­ден­там про языч­ни­ка, заблу­див­ше­го­ся в лесу, ну что он нач­нет бесе­ду с лешим, что­бы тот вывел, не маял, не плу­тал. И сама уже точ­но не знаю: не нач­ну ли бесе­до­вать с лешим, если в Бор­ском поте­ряю тро­пин­ку в бору. И тут же вспо­ми­наю все сгла­зы, пор­чи, в кото­рые вери­ла даже; прав­да, мрак в моей голо­ве пол­ней­ший тоже, но сме­шан­ный с «Мира­ми Гуми­ле­ва»: иду по Бор­ско­му, вижу – верев­ка попе­рек доро­ги валя­ет­ся, ну я сра­зу думаю: кто-то сва­деб­ный поезд в вол­ков-обо­рот­ней пре­вра­щал! Реаль­но так думаю. Потом про­мор­га­лась, раци­о­на­лизм вклю­чи­ла – даль­ше пошла.

Иду в лес. А сама вдруг весь рус­ский рас­кол XVII века пони­маю. Теперь пони­маю. Что если пони­мать веру бук­валь­но, то любое сло­во, любая запя­тая, не в том месте постав­лен­ная, может пока­зать­ся ере­ти­че­ством. А «опа­га­нишь­ся ере­сью нико­ни­ан­ской» – и всё. Ника­ко­го Цар­ствия Божье­го. Иду в глу­би­ну Вол­чье­го Буг­ра за Самар­кой – и не о чем-нибудь кра­си­вом думаю, а об ува­ров­ской фор­му­ле: «Само­дер­жа­вие, пра­во­сла­вие, народ­ность». Если когда я писа­ла дис­сер­та­цию, смот­ре­ла дела фон­да духов­ной кон­си­сто­рии, мне было жал­ко ста­ро­об­ряд­цев и раз­ных так назы­ва­е­мых «духов­ных хри­сти­ан», то теперь – не жал­ко. При такой стра­сти наро­да к поис­кам «китеж-гра­дов», а еще и при люб­ви к кано­нам, к пра­ви­лам, при уве­рен­но­сти в том, что каж­дый пра­ви­ло зна­ет, – вдруг при­ни­маю орга­низ­мом всем ува­ров­скую три­а­ду: ника­ко­го духов­но­го сво­бо­до­мыс­лия!

А вокруг – Гра­барь, лазурь. Очи­ще­ние Кра­со­той начи­на­ет­ся еще на трас­се, когда сво­ра­чи­ва­ешь на Бога­тое – вооб­ще дру­гой мир начи­на­ет­ся. А уж после Бога­то­го, по грун­тов­ке, – Гос­по­ди, поля блед­но-песоч­ные, небе­са с рос­сы­пя­ми вели­ких дви­жу­щих­ся обла­ков. А водо­на­пор­ные баш­ни Печи­ни­но! Это ж «Мосты окру­га Мэди­сон»! Поэ­зия, новел­ла, повесть, роман в одних их дере­вян­ных штри­хах над гори­зон­том. Насы­пи Залив­но­го! Вер­ба бор­до­вая. Лес синий. Кусты фио­ле­то­вые. Воро­ны. Гра­чи. Мир сотря­са­ет­ся от вели­кой Зем­ли – рых­лой, доб­рой, жад­ной до соков жиз­ни. Пти­цы. Капе­ли. Весен­ний шум. Крас­ки.

Вот ты в Бор­ском. Бор­ское ушло под воду. От луж. Чистей­шее пес­ча­ное село. С широ­ки­ми ули­ца­ми. Ули­цы – в воде. В кри­сталь­ной воде. Я ее фото­гра­фи­рую, эту воду, – как пью вза­хлеб, быч­ком в дет­стве, моло­ко. Ото­рвать­ся не могу от кра­со­ты. А ко мне из доми­ка выбе­га­ет жен­щи­на и спра­ши­ва­ет: «Девуш­ка, вы из МЧС?» И мне ста­но­вит­ся стыд­но.

Я через мосто­чек – и в лес. Мосто­чек через Самар­ку кро­хот­ный. Водо­рос­ли на дне мелень­кой Самар­ки изви­ва­ют­ся: «Ива­нуш­ка, бра­тец, тяжел камень ко дну тянет, шел­ко­ва тра­ва ноги спу­та­ла!»

В вет­вях ив розо­вы­ми вспо­ло­ха­ми гас­нет тоск­ли­вое весен­нее небо. А ты, как безум­ная, как оду­рев­шая, ловишь, ловишь эту Кра­со­ту после горо­да. И вдруг пони­ма­ешь: вот он, Бог! Вот он где! В этой вели­кой непо­тре­во­жен­ной кра­со­те, в этой гар­мо­нии, еще не осквер­нен­ной чело­ве­ком.

В нед­рах села – малень­кая непри­мет­ная пекар­ня. Пекут хлеб. Поку­па­ешь бухан­ку – в руках не удер­жать: огнен­ная. Из печи. Короч­ка хру­стя­щая. Хлеб этот не черст­ве­ет вооб­ще. Куда ж дел­ся в горо­де такой хлеб?! Я, город­ская, бес­тол­ко­вая, хочу сло­жить этот хлеб в пакет. А мне из пекар­ни, из око­шеч­ка, кри­чат: «При­ве­зешь в паке­те – мок­рый будет!» И вот рулишь, а у тебя на коле­нях огонь такой пышет, бухан­ка, запах – слюн­ки текут! При­дешь домой, отло­мишь, мед­ком нама­жешь, с чаем – ух! А в дого­ра­ю­щем дне, в полос­ке, на кусти­ках виш­ни в ого­ро­де – вишен­ки про­шло­год­ние, чер­ные, рас­кра­са­ви­цы. Воз­дух как вкус­ная-вкус­ная вода. И бань­ка­ми к вече­ру потя­ну­ло. Еще вез­де снег. Но уже теп­ло. И дымок вьет­ся над дерев­ней.

Про­еха­ла, про­плы­ла вер­нее, мимо жен­щин на ули­це. Они улыб­ну­лись. Здо­ро­во! На ощупь все­гда про­ве­ря­ют­ся нович­ки. При­сло­ни­лась к воро­там. Жду, пока сыну­ля впу­стит. Жен­щи­на с ходу с улыб­кой нача­ла раз­го­вор: «Как без мужи­ка-то. Без мужи­ка никак нель­зя! Вот я сей­час раз­го­ва­ри­ва­ла на ули­це с одной, вот виде­ла, когда мимо про­ез­жа­ла? 4 года назад она подо­бра­ла себе в Сама­ре мужи­ка. Врач. Аст­мой стра­дал и после инсуль­та. Она его за 4 года и от аст­мы здесь, в Бор­ском, изле­чи­ла, и после инсуль­та на ноги поста­ви­ла. И он сбе­жал от нее обрат­но в Сама­ру: в мужи­ках рас­тво­рять­ся нель­зя. Я ей гово­рю, чтоб заве­ла дру­го­го. Ну как ведь без мужи­ка? Кто гвоздь вобьет?! Вот мой Рашид – и дома все сде­ла­ет, и сосед­кам помо­жет (с Раши­да­ми оно так, я это тоже знаю, очень неж­ные они ко все­му баб­ско­му све­ту). А она не хочет боль­ше заво­дить мужи­ка-то, гово­рит, что нет, сил боль­ше нет душу в них вкла­ды­вать, луч­ше самой с гвоз­дя­ми-то».

Рас­ста­лись. Я побре­ла, то есть поплы­ла, к тете Любе. Тетя Люба – ядре­ная! Око­ло гол­ланд­ки лепят с тетей Валей ман­ты с кар­тош­кой из кру­то­го жел­то­го теста. Сели, стрях­нув муку, со мной побол­тать. И раз­го­вор сам выплыл на сосед­ку, кото­рую зва­ли по моло­до­сти Фокус­ни­ца. Муж­чи­ны ее люби­ли очень. Я тогда малень­кая была и все спра­ши­ва­ла: «Поче­му ж так любят?» А мне отве­ча­ли: «Фоку­сы зна­ет!» А потом исчез­ли мужи­ки, и ста­ла она попи­вать. Тетя Люба заве­лась: «Я вот 30 лет уже без мужи­ка живу! И ниче­го, не спи­лась!»

Эх, вот оно где пра­виль­ное, ген­дер­ное! Ну нель­зя без мужи­ков-то – ни гвоздь забить, ни при­лич­ной жен­щи­ной остать­ся!

Наут­ро сно­ва ушла за мостик и попа­ла в самый сне­го­пад. И вот стою одна-оди­не­шень­ка. Теп­ло мне. В лесу. В мок­ром сне­го­па­де. В тишине. В кра­со­те такой тор­же­ствен­ной, такой неве­ро­ят­ной, что весь орга­низм мой малень­кий выво­ра­чи­ва­ет­ся, содро­га­ет­ся, уно­сит­ся вме­сте со сне­жин­ка­ми в какой-то неве­ро­ят­ной вкус­ной хро­ма­ти­че­ской чер­ни. И пони­ма­ешь, что Бог – это вот такая Кра­со­та, такая Музы­ка. А рас­ко­лы XVII века от чего-то узко­го и при­зем­лен­но­го про­ис­хо­дят.

При­шла домой. Два моих маль­чи­ка про­бу­ди­лись и лежат под теле­ви­зо­ром на диване. Идут суро­вые ново­сти: нака­зать вос­пи­та­тель­ни­цу в Мага­дане, из груп­пы кото­рой в дет­ском сади­ке сбе­жал трех­лет­ний маль­чик. Пока­зы­ва­ют кар­тин­ку: как он бежал! Бежал вос­тор­жен­но. В неза­пер­тые воро­та. В одних кол­гот­ках и в сапо­гах.

Нака­нуне мое­го при­ез­да 14-лет­ний сын про­вел сут­ки в деревне. Пер­вый раз. Ночь пере­но­че­вал в пустой избе – наут­ро сте­пень его вос­тор­га от соб­ствен­ной сме­ло­сти была тако­ва, что он побе­жал по деревне в одной фут­бол­ке и в джин­сах в мага­зин­чик за сосис­кой в тесте. Я его, конеч­но, страх как отру­га­ла! Но вот город­ской маль­чик, ком­пью­тер­ный, жидень­кий блон­дин­чик, ночу­ет один в деревне и наут­ро мчит­ся вме­сте с шаль­ны­ми лох­ма­ты­ми жуч­ка­ми по лужам по коле­но в Вес­ну и в Сча­стье!

Я, может быть, тоже мра­ко­бес­ка. Мно­го во мне все­го пона­ме­ша­но. Тоже мамень­ка. Но как дочь хирур­га и выпуск­ни­ца ист­фа­ка убеж­де­на: нау­ка долж­на оста­вать­ся нау­кой, искус­ство – искус­ством, а лич­ный, част­ный духов­ный мир чело­ве­ка – у каж­до­го свой, он внут­ри тебя, а не в ака­де­ми­че­ской ауди­то­рии, не на ули­це, не надо идти ни в «кре­сто­вый поход», ни в «бабий бунт», доро­гие мамень­ки.

Зоя КОБОЗЕВА

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 8 (116), 2017, Апрель