Факультет ненужных вещей: Раз-два

«Ну, а циф­ры ты выучил? Счи­тать уме­ешь?» И горе тебе, если это не так. Пото­му что знать циф­ры – это совсем не сосчи­тать, сколь­ко будет два­жды два и сколь­ко тебе не хва­та­ет на моро­же­ное или на билет в кино на днев­ной сеанс. Это как буд­то овла­деть золо­тым клю­чи­ком, то ли сме­кал­кой, то ли хит­ро­стью выма­нив его у несколь­ко скле­ро­тич­ной, но доб­рей­шей Тор­тил­лы. «Эй, ска­жи­те, как меня зовут?!» Ах, не ска­же­те? Ну, тогда я и вас сосчи­таю!

1

Циф­ра «один» – самая хит­рая и, меж­ду про­чим, ковар­ная циф­ра. Кто не ломал о нее пер­вые, молоч­ные зубы, начи­ная демон­стри­ро­вать навы­ки сче­та с циф­ры «раз»? «Ника­кой не раз, а один! – тот­час пре­ры­ва­ли обла­да­те­ля молоч­ных зубов зану­ды-взрос­лые. – Нет такой циф­ры – «раз»!» Ну, нет так нет, спо­рить не буду. Хотя как тогда быть с «раз-два-три-четы­ре-пять – вышел зай­чик погу­лять»? Выхо­дит, зря обо­рва­лась заячья жизнь, по ошиб­ке? Нет, это­го зану­ды-взрос­лые не объ­яс­ня­ли: сам уже не малень­кий, пони­май давай!
А еще эта самая циф­ра при­ки­ды­ва­ет­ся скром­ня­гой и паинь­кой, а меж­ду тем амби­ций у этой скром­ня­ги – не счесть. «На пер­вый-вто­рой рас­счи­тайсь!» И сколь­ко сча­стья в голо­се того, кому выпа­дет в этой игре судь­бы быть пер­вым! Каким тре­пет­ным сра­зу ста­но­вит­ся голос, как бле­стит ого­нек в гла­зах! «Пер-р-рвый!» Уда­ре­ние на пер­вый слог, хоть сей­час тащи это сло­во в хорей! А за ним едва слыш­ное, как бы стыд­ли­во-сдав­лен­ное «вто­рой»… Нет, ну это толь­ко в ямб, и луч­ше полос­кать гор­ло пять раз в день рас­тво­ром фура­ци­ли­на!
Хотя надо заме­тить, что и здесь всё было не так-то про­сто. И, с одной сто­ро­ны, «кто впе­ред, тому крас­ный само­лет», но зато с дру­гой – «кто впе­ред, того кош­ка обде­рет». Так что, преж­де чем кри­чать во всю ива­нов­скую, кто ты есть, сна­ча­ла всё взвесь и поду­май. В кон­це кон­цов, крас­ный само­лет – один-един­ствен­ный, да и зачем он тебе нужен, а кош­ки здесь на каж­дом углу, и у всех – по десять когот­ков!
Дет­ский сад, над кото­рым лета­ли мои крас­ные само­ле­ты и вокруг кото­ро­го сиде­ли и жда­ли зазе­вав­ших­ся оди­ча­лые кош­ки асо­ци­аль­но­го пове­де­ния, назы­вал­ся «Ого­нёк». Еще была «Ласточ­ка», и нахо­ди­лась она гораз­до бли­же к дому, но с ней поче­му-то не срос­лось, и пер­вым и един­ствен­ным дет­ским садом был он, «Ого­нёк», рас­по­ла­гав­ший­ся меж­ду Домом куль­ту­ры «Мир» и безы­мян­ным ста­ди­о­ном. Это потом, гораз­до поз­же, я узнал, что Дом куль­ту­ры, в кото­ром я смот­рел свои пер­вые кино­филь­мы и теат­раль­ные поста­нов­ки, – ника­кой не Дом куль­ту­ры, а при­спо­соб­лен­ная под нуж­ды окуль­ту­ри­ва­ния сель­ско­го насе­ле­ния цер­ковь, а ста­ди­он, где мы гоня­ли мяч в наших пер­вых фут­боль­ных состя­за­ни­ях, – уни­что­жен­ное в рам­ках борь­бы с рели­ги­оз­ны­ми пере­жит­ка­ми клад­би­ще, где лежа­ли пра­пра­де­ды юных фут­бо­ли­стов. А спу­стя еще несколь­ко лет, уже из доку­мен­тов, чудом сохра­нив­ших­ся в архи­вах, я смог понять и то, чем был когда-то сам дет­ский сад, постро­ен­ный на месте пол­но­стью или частич­но сло­ман­но­го дома сель­ско­го свя­щен­ни­ка, кста­ти, того само­го, у кото­ро­го оста­нав­ли­ва­лись по доро­ге с Сос­нов­ско­го хуто­ра в Сама­ру и обрат­но юный Алек­сей Тол­стой и его роди­те­ли. Не вери­те – почи­тай­те «Дет­ство Ники­ты», оно вам обо всем рас­ска­жет. А мы с мои­ми пер­вы­ми, дет­са­дов­ски­ми дру­зья­ми тем вре­ме­нем пря­та­лись от лет­не­го зноя в тени ста­рин­но­го сру­ба, сте­на кото­ро­го слу­жи­ла гра­ни­цей наше­го дво­ра (что это было – конюш­ня или амбар, в кото­ром когда-то хра­ни­лись те самые налив­ки, так запом­нив­ши­е­ся герою тол­стов­ской пове­сти?), смот­ре­ли «Гут­та­пер­че­во­го маль­чи­ка» в быв­шем хра­ме во имя Миха­и­ла Архан­ге­ла и гоня­ли мяч сре­ди сре­зан­ных ков­шом буль­до­зе­ра хол­мов, под кото­ры­ми догни­ва­ли те самые оте­че­ские гро­бы, в кото­рых, соглас­но Пуш­ки­ну, «обре­та­ет серд­це пищу». Нет, наши серд­ца ниче­го в них не обре­та­ли, пото­му что ниче­го­шень­ки о них даже и не веда­ли.
В дет­ском саду слу­чи­лась моя пер­вая встре­ча с буду­щей любо­вью и про­фес­си­ей – одна­жды и на всю жизнь. «Сего­дня после пол­дни­ка к нам при­дет биб­лио­те­карь!» Биб­лио… кто? Нет, ты слы­шал, а? Ты что-нибудь об этом зна­ешь? Нет, никто еще не знал, но после пол­дни­ка мы всё узна­ем. Ну, давай­те ваше какао с пече­нья­ми! Ах, сего­дня не какао, сего­дня моло­ко? С пен­ка­ми? Что ж, пусть будет с пен­ка­ми, зато сра­зу после пол­дни­ка!.. А после пол­дни­ка при­шла она, Алек­сандра Васи­льев­на, с тол­стен­ной сум­кой на ремне через пле­чо, наби­той тонень­ки­ми книж­ка­ми с кар­тин­ка­ми. При­шла, раз­ло­жи­ла на ска­мей­ки и на стуль­чи­ки, взмах­ну­ла вол­шеб­ной палоч­кой…
Я дол­го пом­нил те самые, пер­вые книж­ки, взя­тые тогда домой для чте­ния, – их было четы­ре или пять. Потом назва­ния забы­лись, оста­лось толь­ко одно, «про Чапа­е­ва», но ощу­ще­ния не забу­дут­ся нико­гда, пото­му что – в чис­ле пер­вых.
Увы, пер­вый обман – досад­ный! – и пер­вое разо­ча­ро­ва­ние – глу­пое – отту­да же, из дет­ско­го сада. Види­мо, что­бы как-то нас ути­хо­ми­рить и уло­жить, нако­нец, спать, вос­пи­та­тель­ни­ца в самых ярких крас­ках одна­жды рас­ска­за­ла о том, что вот-вот в дет­са­дов­ском дво­ре постро­ят почти насто­я­щий авто­мо­биль. «А с фара­ми?» – «Разу­ме­ет­ся, с фара­ми». – «И гудок будет?» – «Ну, а как же без гуд­ка?» – «И руль?» – «Ну, руль – это пер­во-напер­во, запом­ни­те мое сло­во!»
Надо ли гово­рить о том, что ника­ко­го авто­мо­би­ля мы, само собой, так и не уви­де­ли, даже без фар и без гуд­ка, отсут­ствие кото­рых мог­ли бы про­стить или не заме­тить. Но самое смеш­ное, что и я, и дру­гие мои дру­зья-това­ри­щи жда­ли появ­ле­ния обе­щан­но­го, кажет­ся, до само­го того дня, когда в самом боль­шом и празд­нич­но укра­шен­ном зале наше­го дет­ско­го сада не появи­лось нари­со­ван­ное раз­но­цвет­ной гуа­шью «Мы теперь не про­сто дети, мы теперь уче­ни­ки!». Всё, дет­ский сад остал­ся в про­шлом – вме­сте с «Гут­та­пер­че­вым маль­чи­ком» под сво­да­ми церк­ви и вол­шеб­ной Алек­сан­дрой Васи­льев­ной с чита­тель­ски­ми фор­му­ля­ра­ми в кар­мане сум­ки-само­бран­ки, с пере­пач­кан­ны­ми аква­ре­лью рука­ва­ми и так и не при­е­хав­шим во двор быв­ше­го свя­щен­ни­че­ско­го дома авто­мо­би­лем. Про­щай, дет­ский сад, про­щай, «вре­мя пер­вых» и крас­ные само­ле­ты с сидя­щи­ми в них дики­ми кош­ка­ми.
Но рань­ше, чем мы рас­ста­лись, про­изо­шло огор­че­ние – ужас­ное, нестер­пи­мое. Это потом, пол­го­да спу­стя, ста­нет понят­но, что мне повез­ло, но эти пол­го­да нуж­но было еще про­жить, а когда тебе семь, пол­го­да длят­ся целую веч­ность! Слу­чи­лось так, что при раз­да­че школь­ных ран­цев – оди­на­ко­вых, чер­но-белых, с Мик­ки Мау­сом! – одно­го ран­ца не хва­ти­ло. Обсчи­та­лись, быва­ет; поду­ма­ешь, беда, тоже мне. А я вам ска­жу – беда, и еще какая! Когда у всех Мик­ки Мау­сы, а у тебя баналь­ный сине-крас­ный порт­фель, при­не­сен­ный сра­зу же «из закро­мов» и вру­чен­ный со вся­ки­ми хит­ры­ми уте­ше­ни­я­ми, – это самое насто­я­щее несча­стье. Потом несча­стье обер­нет­ся дру­гой сво­ей сто­ро­ной и будет обо­ра­чи­вать­ся еще не раз и не два: напри­мер, когда трид­цать оди­на­ко­вых ран­цев будут лежать после уро­ков воз­ле одной и той же ледя­ной гор­ки, а забыв­шие про всё на све­те пер­во­клаш­ки будут при­но­сить домой чужие днев­ни­ки и тет­ра­ди, и толь­ко один сине-крас­ный порт­фель ни с чем нель­зя будет спу­тать.

2

«Два» – разу­ме­ет­ся, школь­ная циф­ра. И сколь­ко бы она ни оправ­ды­ва­лась, сколь­ко бы ни при­во­ди­ла в свою защи­ту самых раз­ных дово­дов, ничто ей боль­ше в этой жиз­ни не помо­жет. Я, кста­ти, когда-то ее любил, в самом нача­ле этой самой школь­ной жиз­ни, когда по глу­по­сти и из-за неве­де­ния, заку­сив кон­чик язы­ка, тор­же­ствен­но выво­дил в тет­ра­ди в кле­точ­ку ее изящ­ную шею и мно­го­обе­ща­ю­щий хвост. Но вот одна­жды слу­ча­лась пер­вая встре­ча и с двой­кой тоже…
Встре­ча с двой­кой – это не про­сто еще одна полу­чен­ная тобой за зна­ния или по пове­де­нию оцен­ка, совсем не про­сто. Это – крас­ные чер­ни­ла и раз­ма­ши­стый почерк того, кто тебе эту двой­ку ста­вит. «Вот тебе, полу­чай!» Ино­гда – прав­да, совсем ред­ко – люби­мая учи­тель­ни­ца мог­ла вле­пить и еди­ни­цу (при этом, кро­ме самой еди­ни­цы, рядом, в ско­боч­ках, непре­мен­но под­пи­сы­ва­лось: «Еди­ни­ца», – как буд­то и так это было не понят­но), но это было уж совсем за рам­ка­ми: «Вот тебе, вот и вот! И пока не ста­нешь чело­ве­ком, боль­ше мне на гла­за не пока­зы­вай­ся!» Двой­ка же дава­ла надеж­ду, роб­кую, но – надеж­ду. Всё-таки – два бал­ла, за что-то же я их полу­чил, нет?
Но «два» – это, конеч­но, не толь­ко крас­ные чер­ни­ла в днев­ни­ке и целый вечер, вычерк­ну­тый из жиз­ни. Это, напри­мер, вто­рой класс, когда ты уже тер­тый калач, но еще не дем­бель. Ходи себе на уро­ки, пости­гай, так ска­зать, осно­вы, а при слу­чае – делись опы­том с пер­ва­ша­ми. Мол, ну что я вам ска­жу, шко­ла – это не поле перей­ти…
Вто­рой класс, кста­ти, у меня не задал­ся, при­чем не задал­ся сра­зу, с пер­во­го сен­тяб­ря. Окон­чив пер­вый с похваль­ным листом за всё при­мер­ное, во вто­ром я как-то поте­рял нюх – посы­па­лись чет­вер­ки за чет­вер­ти, а потом и за год. Поэто­му когда в кон­це года фото­гра­фи­ро­ва­ли отлич­ни­ков для дос­ки поче­та, я на нее не попал, что тоже, кста­ти, обер­ну­лось боль­шим пре­иму­ще­ством: одна­жды всем улы­ба­ю­щим­ся с фото­гра­фий отлич­ни­кам чья-то сме­лая рука при­ри­со­ва­ла усы и боро­ды, и с неде­лю над этой боро­да­той ком­па­ни­ей уми­ра­ла со сме­ху вся шко­ла. В сле­ду­ю­щем, тре­тьем клас­се кри­вая моих ака­де­ми­че­ских успе­хов сно­ва пошла вверх, и я полу­чил свой вто­рой похваль­ный лист, но фото­гра­фа в шко­лу боль­ше уже не при­гла­ша­ли, и на ту самую дос­ку я так нико­гда и не попал – и уже нико­гда в жиз­ни не висел ни на каких дос­ках, и никто мне не под­ри­со­вы­вал ни усов, ни боро­ды.
Вто­рая сме­на, вто­рая обувь, вто­рое место, остать­ся на вто­рой год… Что назы­ва­ет­ся, куда ни кинь – всю­ду не очень. Так, во вся­ком слу­чае, учи­ла шко­ла. Пра­ва ли она была? Не знаю, не знаю… Во вся­ком слу­чае, когда теперь пере­би­раю в памя­ти, сколь­ко на моих гла­зах съе­ли этих самых пер­вых, – ста­но­вит­ся очень и очень не по себе. А меж тем вто­рые – там же, где все­гда и были, живут себе, пожи­ва­ют, мед едят и пиво пьют. Вооб­ще, быть вто­рым – это целая фило­со­фия, и горе тому, кто это­го так и не понял. Пото­му что пока пер­во­го обди­ра­ет кош­ка, вто­рой сто­ит себе в сто­рон­ке и ждет, когда всё закон­чит­ся, а потом садит­ся в осво­бо­див­ший­ся крас­ный само­лет и летит под обла­ка…
Но не будем о груст­ном, пого­во­рим луч­ше о празд­ни­ках.
Празд­ник, гово­ри­те? Пер­вое сен­тяб­ря? Ну, может, и празд­ник, но, как по мне, уж луч­ше вто­рое… Или пер­вое янва­ря, Новый год. А кто это пер­вое янва­ря пом­нит? Ну хоть одно? Пер­вое янва­ря из года в год, как извест­но, начи­на­ет­ся вто­ро­го же…
Или вот ста­рый Новый год – он ведь тоже как бы вто­рой, спу­стя две неде­ли после пер­во­го. В том Грин­та­уне, где я жил, ста­рый Новый год был празд­ни­ком не менее выда­ю­щим­ся, чем самый насто­я­щий Новый. Отку­да это пошло и с чем было свя­за­но – не знаю, надо почи­тать что-нибудь по исто­рии фольк­ло­ра и тому подоб­ное, но в реаль­но­сти я всё это видел не раз и не два и сво­и­ми соб­ствен­ны­ми гла­за­ми.
Соб­ствен­но, празд­нич­ной была ночь под ста­рый Новый год, то есть с 13 янва­ря на 14‑е. Празд­нич­ность состо­я­ла в без­об­ра­зи­ях и хули­ган­стве, кото­рые носи­ли хоть и анти­об­ще­ствен­ный, но непре­мен­но твор­че­ский харак­тер. Напри­мер, раз­бить окно – ника­кое не празд­нич­ное хули­ган­ство. Напи­сать на забо­ре пакость – тоже, а вот поме­нять места­ми вывес­ки на бане и на апте­ке – это уже фор­мат. Еще кру­че, если пере­ли­це­вать рай­ком с гастро­но­мом, но это уже – идео­ло­гия, и за это мож­но было схло­по­тать.
Есть вполне без­обид­ное и вполне тра­ди­ци­он­ное хули­ган­ство, прав­да, тре­бу­ю­щее неко­то­рой сно­ров­ки: достать из сугро­ба толь­ко что выне­сен­ную после ново­год­них празд­ни­ков елку с еще раз­ве­ва­ю­щи­ми­ся на ней блест­ка­ми дождя, вска­раб­кать­ся на кры­шу сосед­ско­го дома и водру­зить эту самую елку в печ­ную тру­бу. Сил нет, как весе­ло! Обна­ру­жи­ва­ет­ся это совсем ско­ро, но – не сра­зу. Если прой­ти по ули­це рано утром, еще затем­но, то мож­но уви­деть, как из тру­бы каж­до­го вто­ро­го дома тор­чат став­шие ненуж­ны­ми ново­год­ние кра­са­ви­цы. Вот где насто­я­щее весе­лье, вот празд­ник! А вот даль­ше… даль­ше про­сы­па­лись хозяй­ки елоч­ных труб. Они начи­на­ли рас­тап­ли­вать остыв­шие за ночь печи, и вот тут-то обна­ру­жи­ва­лась заса­да. Кста­ти, выни­мать елки из труб часто при­хо­ди­лось тем же самым бес­страш­ным ска­ло­ла­зам, кото­рые толь­ко что их туда и водру­зи­ли. Выни­мать, впро­чем, не совсем без­воз­мезд­но – так начи­на­лось празд­но­ва­ние вто­ро­го Ново­го года.

3

А потом ока­зы­ва­лись поза­ди и ста­рый Новый год, и шко­ла, и вся ее схо­ла­сти­че­ская фило­со­фия. Начи­нал­ся пер­вый курс, и одна­жды насти­га­ла пер­вая любовь, по окон­ча­нии кото­рой слу­ча­лись пер­вые стра­да­ния. Вслед за этим мы все пере­хо­ди­ли на сле­ду­ю­щий, вто­рой, сно­ва влюб­ля­лись и уже стра­да­ли не так силь­но, а ино­гда даже жени­лись или выхо­ди­ли замуж. Раз-два…
А всё они – циф­ры! При­ду­ма­ли их когда-то на наши голо­вы, заста­ви­ли пове­рить в их реаль­ность, одни из них пове­сив в крас­ный угол, а дру­гие поло­жив под лав­ку, рядом с поло­ви­ком и тапоч­ка­ми. Вот и дер­га­ют эти хит­рые циф­ры нас за ниточ­ки, а мы послуш­но дви­га­ем рука­ми и нога­ми, улы­ба­ясь или про­ли­вая сле­зы.

Миха­ил ПЕРЕПЕЛКИН 
Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та, дирек­тор Самар­ско­го лите­ра­тур­но­го музея име­ни М. Горь­ко­го.

Рису­нок Сер­гея САВИНА

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра» от 21 янва­ря 2021 года, № 1 – 2 (198 – 199)