«Весенний взмах» Якова Тисленко

Сни­мок на память

Соб­ствен­но, с него все и нача­лось. Уже поряд­ком помя­тый и поэто­му когда-то накле­ен­ный на кар­тон кол­лек­тив­ный сни­мок, сде­лан­ный не рань­ше 1918-го и никак не поз­же 1921-го. Ско­рее все­го – 1919‑й. Лите­ра­тур­ное объ­еди­не­ние «Зве­но», воз­ник­шее в Сама­ре сра­зу после рево­лю­ции и про­су­ще­ство­вав­шее око­ло трех лет.

Ред­кий сни­мок, прак­ти­че­ски уни­каль­ный. Прой­дет совсем мало вре­ме­ни после того, как «выле­те­ла птич­ка», и одни из тех, кто на нем запе­чат­лен, навсе­гда уедут из Сама­ры, дру­гие – погиб­нут, а тре­тьи… Тре­тьи буд­то канут в воду, так что не оста­нет­ся ни сле­да, как буд­то их нико­гда и не было. А вот сни­мок сохра­нил­ся в фон­дах наше­го лите­ра­тур­но­го музея, куда его при­нес­ли в сере­дине 1950‑х.

При­нес­ли, разу­ме­ет­ся, не «пото­му что», а «так как». Так как науч­ным сотруд­ни­ком музея рабо­тал в те годы пле­мян­ник Алек­сандра Неве­ро­ва и буду­щий про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та Вла­ди­слав Пет­ро­вич Ско­бе­лев, гото­вив­ший четы­рех­том­ник дяди-писа­те­ля и про­во­див­ший огром­ную поис­ко­вую рабо­ту. Десят­ки людей, сот­ни выпи­сок из самых раз­ных источ­ни­ков, поезд­ки в архи­вы и дол­гие часы кро­пот­ли­вой редак­тор­ской прав­ки. Вот ему-то, пле­мян­ни­ку Неве­ро­ва, и посчаст­ли­ви­лось най­ти этот бес­цен­ный «сни­мок на память», луч­ше мно­гих дру­гих доку­мен­тов и вос­по­ми­на­ний рас­ска­зы­ва­ю­щий о том, как жили, кто с кем был на «ты» или на «вы» и как рож­дал­ся неве­ров­ский «Таш­кент – город хлеб­ный».

Пер­вый узе­лок

Мож­но себе пред­ста­вить, как радо­вал­ся Вла­ди­слав Пет­ро­вич, разыс­кав фото­гра­фию, кото­рую он, разу­ме­ет­ся, тогда же и опуб­ли­ко­вал, а затем она несколь­ко раз пере­пе­ча­ты­ва­лась на стра­ни­цах раз­ных изда­ний и в шести­де­ся­тые, и в семи­де­ся­тые, и в девя­но­стые годы. Это и неуди­ви­тель­но, ведь дру­гих изоб­ра­же­ний неко­то­рых из тех, кто на ней изоб­ра­жен, про­сто нет в при­ро­де. А пото­му сни­мок вос­про­из­во­дил­ся то по одно­му, то по дру­го­му пово­ду.

Когда он попал ко мне в руки, пер­вое, что я сде­лал, – пере­вер­нул его лицом вниз. И уви­дел на обо­ро­те тонень­кую над­пись, появив­шу­ю­ся в угол­ке фото­сним­ка, веро­ят­но, тогда же, когда кар­точ­ка ока­за­лась в музее. Все­го несколь­ко слов, на вся­кий слу­чай, что­бы не пере­пу­тать с дру­ги­ми музей­ны­ми доку­мен­та­ми: «В дар музею Горь­ко­го от жены куй­бы­шев­ско­го писа­те­ля, Н. И. Тислен­ко. 25.1.57 г.».

Кто такой Тислен­ко? И какое отно­ше­ние име­ют он и его жена к это­му фото­сним­ку?

Кто такой Тислен­ко?

Это рас­ска­зал Неве­ров – в мему­ар­ном очер­ке, обна­ру­жен­ном мною на стра­ни­цах редак­ти­ро­вав­ше­го­ся им жур­на­ла «Пони­зо­вье». Вот он, номер пятый за 1922‑й год. И вот очерк Неве­ро­ва памя­ти Яко­ва Тислен­ко:

«Вес­ной 1918 года я и покой­ный ныне Г. С. Саров шли по Крас­но­ар­мей­ской ули­це. На углу Сара­тов­ской встре­тил­ся нам моло­дой чело­век, шага­ю­щий бод­рой, раз­ма­ши­стой поход­кой. Как сей­час пом­ню: на пле­чах наки­нут лет­ний плащ-без­ру­кав­ка, на голо­ве низень­кая шля­па «бли­ном». Шел очень быст­ро, с внут­рен­ней уве­рен­но­стью, с чуть-чуть замет­ным вызо­вом в слег­ка при­под­ня­той голо­ве. Геор­гий Нико­ла­е­вич ска­зал: «Это самар­ский поэт. Яков Тислен­ко». Я дав­но слы­шал о нем, читал его сти­хи в «Ниве», «Про­буж­де­нии», в «Волж­ском дне» (самар­ская газе­та), «Рус­ском богат­стве», но встре­чать­ся с ним не при­хо­ди­лось.

Про­шло око­ло меся­ца. Полу­чаю при­гла­ше­ние от мест­но­го лите­ра­то­ра Б. Л. Крас­но­сло­бод­ско­го прид­ти вече­ром к нему на квар­ти­ру для орга­ни­за­ции лите­ра­тур­ных «Пят­ниц». Иду. В пер­вый раз встре­чаю там Н. Степ­но­го, поэта ста­ри­ка Бах­ме­тье­ва (покой­ный), Н. Ф. Жого­ле­ва, Д. И. Медын­ско­го (Спас­ско­го), И. П. Малю­ти­на, еще кое-кого. Сидим. Ждем при­хо­да Тислен­ко. Без него хозя­ин не откры­ва­ет дело­вую часть собра­ния. Зво­нок. Он. Опять я чув­ствую в нем внут­рен­нюю уве­рен­ность. С виду – франт, чесу­чо­вая руба­ха с отлож­ным ворот­ни­ком, чер­ный гал­стук пыш­ным бан­том, выбрит самым тща­тель­ным обра­зом, воло­сы – про­бо­ром.

Пьем чай, едим у хозя­и­на хлеб, дела­ем склад­чи­ну на буду­щий раз – шутим. Начи­на­ет­ся чит­ка. Про­чел тогда Яков Михай­ло­вич одно или два сти­хо­тво­ре­ния. Вызвал общее при­зна­ние. Пом­нит­ся, я воз­ра­зил, ука­зал на заим­ство­ва­ние у Есе­ни­на. Потом читал он свои рас­ска­зы: «Не ушел», «Самоп­лен», «На Гор­де­е­вых пес­ках» и дру­гие. Мне опять при­шлось высту­пать с кри­ти­кой, и, пока я гово­рил, он все вре­мя ощу­пы­вал меня испы­ту­ю­щим взгля­дом…».

Итак, «самар­ский поэт». Да и «Волж­ский день», в самом деле, – газе­та самар­ская, изда­ва­лась в Сама­ре нака­нуне и даже чуть поз­же октяб­ря 17-го. А вот дру­гие пере­чис­лен­ные Неве­ро­вым изда­ния – совер­шен­но не самар­ские. «Нива», «Про­буж­де­ние», «Рус­ское богат­ство». Боль­шие изда­ния, если и печа­тав­шие чепу­ху, то доволь­но ред­ко. Так что этот самый Яков Тислен­ко – поэт, может стать­ся, боль­шо­го, «не самар­ско­го» мас­шта­ба.

Зимой

В «Рус­ском богат­стве» за 1910 год я нашел сти­хо­тво­ре­ние Тислен­ко. Потом еще и еще. Так посте­пен­но у меня ско­пи­лось око­ло трех десят­ков сти­хо­тво­ре­ний «самар­ско­го поэта Тислен­ко», уви­дев­ших свет на стра­ни­цах сто­лич­ных и мест­ных изда­ний, самое ран­нее из кото­рых было опуб­ли­ко­ва­но в 1907‑м, а послед­ние появи­лись уже после 21-го, с редак­тор­ской при­пис­кой «посмерт­ное».

Уда­лось най­ти при­мер­но столь­ко же фраг­мен­тов раз­ных поэ­ти­че­ских тек­стов, цити­ро­вав­ших­ся совре­мен­ни­ка­ми и мему­а­ри­ста­ми, несколь­ко рас­ска­зов, пару ста­тей, авто­био­гра­фию. Незна­ко­мый поэт рос на гла­зах, пре­вра­ща­ясь в забы­то­го стран­ным обра­зом боль­шо­го масте­ра. Поче­му это про­изо­шло? Как слу­чи­лось, что имя круп­но­го худож­ни­ка прак­ти­че­ски бес­след­но исчез­ло из исто­рии лите­ра­ту­ры? Этот вопрос не давал мне покоя, пока я не пере­чи­тал неве­ров­ский мему­ар­ный очерк.

Яков-дурак

«Вес­ной 1921 года, встре­тив­шись в Лито Губ­по­лит­про­све­та, я пред­ло­жил ему высту­пить со сво­и­ми сти­ха­ми на одном из лите­ра­тур­ных вече­ров в Рабо­чем Клу­бе. Пом­ню, дол­го смот­рел он на меня, мол­чал, улы­бал­ся.

– Это где? Я не най­ду.

Я повто­рил адрес.

– Нет, не най­ду.

Я поду­мал, что он шутит, и не обра­тил на это вни­ма­ния. Дня через три гово­рим ему:

– Яков Михай­ло­вич, вот тебе талон­чик, иди в сто­ло­вую обе­дать.

Опять дол­го гля­дел на нас.

– Я не най­ду ее.

Мы пока­за­ли в окно.

– Да вон напро­тив.

Вышел он, похо­дил с пол­ча­са, вер­нул­ся, улы­ба­ет­ся.

– Я не нашел.

И опять нико­му из нас не при­шла в голо­ву мысль, что мы име­ем дело с душев­но­боль­ным. Через несколь­ко дней Яков Михай­ло­вич поки­да­ет город, семью, ухо­дит в дерев­ню. За Сама­рой его обкра­ды­ва­ют, аре­сто­вы­ва­ют, «достав­ля­ют» в город, сажа­ют в уго­лов­ку, как лич­ность подо­зри­тель­ную. Трое суток боль­ной про­вел в обще­стве уго­лов­ных пре­ступ­ни­ков. Когда к нему яви­лась жена, что­бы взять его на дом, он с невы­ра­зи­мой душев­ной болью ска­зал ей:

– Ах, зачем вы меня бро­си­ли?

Потом – Тома­шев Колок и смерть.

Поме­ша­тель­ство было тихое. Чуть ли не до самой смер­ти покой­ный имел све­жий, здо­ро­вый вид, чув­ство­вал потреб­ность в еде. Сна­ча­ла ни с кем не гово­рил, мно­гих не узна­вал – стран­но улы­бал­ся. Все вре­мя рабо­тал: пере­пи­сы­вал, редак­ти­ро­вал свои сти­хи, читал их вслух, делал на полях все­воз­мож­ные помет­ки. На тет­рад­ке сво­их сти­хов, при­ня­тых к изда­нию в Лито Нар­ком­про­са, круп­ны­ми дро­жа­щи­ми бук­ва­ми напи­сал: «Яков Дурак».

Наве­стил я его меся­ца за два до смер­ти. Сидел он за сво­и­ми сти­ха­ми. Уви­дев меня, улыб­нул­ся. Я сде­лал вид, буд­то ниче­го не знаю о его болез­ни. Начал гово­рить с ним непри­нуж­ден­но, шутить. Он то улы­бал­ся, крат­ко отве­чал: «да», «нет», то мучи­тель­но мор­щил лоб, как буд­то при­по­ми­ная что-то. Желая понять его внут­рен­нее состо­я­ние, я ска­зал:

– В Моск­ву еду, Яков Михай­ло­вич. Ты поедешь?

Он неожи­дан­но встре­пе­нул­ся.

– Да, да, обя­за­тель­но!

Минут через десять, так же неожи­дан­но, умо­ля­ю­ще, ска­зал, назы­вая меня уже на «вы»:

– Если вы поеде­те, пожа­луй­ста, возь­ми­те меня с собой…

Голод в Сама­ре разо­гнал писа­те­лей в раз­ные сто­ро­ны. Деся­то­го авгу­ста я и Степ­ной уеха­ли в Тур­ке­стан. В горо­де нико­го почти не оста­лось. Вто­ро­го октяб­ря Яков Михай­ло­вич скон­чал­ся в пси­хи­ат­ри­че­ской лечеб­ни­це Тома­ше­ва Кол­ка. Нико­му из нас не при­шлось про­во­дить тело покой­но­го, кро­ме поэта Тер­но­во­го. Похо­ро­нен Яков Михай­ло­вич на клад­би­ще Николь­ско­го муж­ско­го мона­сты­ря».

Про­пав­шая руко­пись

Клад­би­ще Николь­ско­го мона­сты­ря – это совсем рядом, при­мер­но там, где сего­дня нахо­дит­ся чет­вер­тая оче­редь набе­реж­ной, толь­ко чуть выше, бли­же к Ново-Садо­вой. Вот где-то там, сре­ди про­чих, поко­ит­ся и Яков Михай­ло­вич Тислен­ко. Ну, а что до меня, то я сей­час же спо­ткнул­ся о вопрос, не спо­ткнуть­ся о кото­рый, навер­ное, про­сто не мог: «круп­ные дро­жа­щие бук­вы», если верить Неве­ро­ву, были напи­са­ны «на тет­рад­ке сво­их сти­хов, при­ня­тых к изда­нию в Лито Нар­ком­про­са». Тет­рад­ка сти­хов – это не шут­ка! Это не те кро­хи, кото­рые «с миру по нит­ке» уда­лось наскре­сти мне, про­шер­стив­ше­му горы пери­о­ди­ки нача­ла века в поис­ках пуб­ли­ка­ций Яко­ва Тислен­ко. Тет­рад­ка – это тет­рад­ка! Автор­ский поря­док, прав­ка, пол­ные тек­сты най­ден­ных мною фраг­мен­тов.

Игол­ка в сене

Собран­ная в 21‑м, нака­нуне смер­ти в Тома­ше­вом Кол­ке, неиз­вест­но куда поде­вав­ша­я­ся тет­рад­ка Яко­ва Тислен­ко каза­лась мне пес­чин­кой на бере­гу моря. Я обра­тил­ся в Госу­дар­ствен­ный архив Рос­сий­ской Феде­ра­ции, где, по идее, долж­ны хра­нить­ся доку­мен­ты Народ­но­го комис­са­ри­а­та про­све­ще­ния.

Вот что мне отве­ти­ли: «В ответ на Ваш запрос сооб­ща­ем, что в соста­ве архив­но­го фон­да Мини­стер­ства про­све­ще­ния РСФСР име­ют­ся доку­мен­ты лите­ра­тур­но­го отде­ла Нар­ком­про­са за 1917 – 1923 гг. При испол­не­нии запро­са были про­смот­ре­ны доку­мен­ты ЛИТ/​О за 1920 – 1921 гг., но руко­пись Я. М. Тислен­ко «Весен­ний взмах» не обна­ру­же­на. Одно­вре­мен­но сооб­ща­ем, что в справ­ке (автор не ука­зан) в управ­ле­ние дела­ми ЛИТО отме­че­но: «Лите­ра­тур­но-изда­тель­ский под­от­дел с 17-го апре­ля по 6‑е июля 1920 года, при­ня­ты к печа­ти сле­ду­ю­щие про­из­ве­де­ния: <…> Я. Тислен­ко «Весен­ний взмах», кни­га сти­хов в коли­че­стве 4‑х листов – в первую оче­редь».

«Не обна­ру­же­на». И не про­сто «не обна­ру­же­на», а была – и сплы­ла.

Не дало резуль­та­та и обра­ще­ние к чело­ве­ку, кото­рый зна­ет про лите­ра­ту­ру 1920‑х, пожа­луй, все, пото­му что всю свою жизнь зани­ма­ет­ся ею и тыся­чи раз пере­ло­па­тил, навер­ное, все есе­нин­ские архи­вы, гото­вил к пуб­ли­ка­ции сти­хи Ширя­ев­ца, писал о Нико­лае Клю­е­ве и дру­гих «кре­стьян­ских» поэтах.

Сер­гей Ива­но­вич Суб­бо­тин, веду­щий науч­ный сотруд­ник отде­ла новей­шей рус­ской лите­ра­ту­ры и лите­ра­ту­ры рус­ско­го зару­бе­жья Инсти­ту­та миро­вой лите­ра­ту­ры. Кста­ти, наш зем­ляк, куй­бы­ше­вец. До сих пор, обща­ясь с Суб­бо­ти­ным по тыся­че самых раз­ных вопро­сов, я все­гда полу­чал от него исчер­пы­ва­ю­ще пол­ные и точ­ные отве­ты – одним сло­вом, не чело­век, а энцик­ло­пе­дия. Но на этот раз моя энцик­ло­пе­дия помочь мне не смог­ла, и от Суб­бо­ти­на при­шло вот такое пись­мо:

«Доро­гой Миха­ил Ана­то­лье­вич, пере­ли­став свои запи­си по ГАРФ, о Тислен­ко, увы, не нашел ниче­го. Зато обна­ру­жил изло­же­ние откры­то­го пись­ма А. Неве­ро­ва в Госиз­дат от 12 июля 1921 года (каран­даш­ный авто­граф). Он инте­ре­су­ет­ся судь­бой сво­е­го, послан­но­го в ГИЗ еще вес­ной 1920 года, сбор­ни­ка рас­ска­зов «Новый <вто­рое сло­во назва­ния разо­брать не смог>»… Вот Вам при­мер тогдаш­не­го отно­ше­ния сотруд­ни­ков ГИЗа к руко­пи­сям, при­хо­дя­щим туда само­те­ком. Успе­хов и все­го свет­ло­го. Ваш С. И.».

Игол­ка зате­ря­лась и не соби­ра­лась нахо­дить­ся.

Kbnt

Отве­ты и новые вопро­сы

Поте­рян­ную руко­пись я пока не нашел, но кое-что выяс­нил. Напри­мер, поче­му самар­цу Тислен­ко уда­лось «при­стро­ить» кни­гу в мос­ков­ское изда­тель­ство: вес­ной 21-го года долж­ность сек­ре­та­ря ЛИТО Нар­ком­про­са занял еще один вче­раш­ний сама­рец, Алек­сандр Кон­дра­тье­вич Голь­де­ба­ев, оста­вав­ший­ся на этом посту до 1 октяб­ря 21-го. Кста­ти, сме­нил его в этой долж­но­сти… Миха­ил Афа­на­сье­вич Бул­га­ков. Оче­вид­но, что это сама­рец Голь­де­ба­ев при­ло­жил все уси­лия к тому, что­бы «Весен­ний взмах» Яко­ва Тислен­ко уви­дел свет.

Разыс­кал я и еще один доку­мент, из кото­ро­го сле­ду­ет, что руко­пись «Весен­не­го взма­ха», ско­рее все­го, добра­лась до Моск­вы и долж­на была осесть где-то в архи­вах изда­тель­ства. В аль­ма­на­хе «Худо­же­ствен­ное сло­во», номер пер­вый за 1920‑й год, мне попа­лась кро­хот­ная рецен­зия на нее, напи­сан­ная Ива­ном Аксе­но­вым, отме­тив­шим, что кни­га Тислен­ко «настоль­ко све­жа и моло­да, в хоро­шем смыс­ле это­го сло­ва, его гума­низм про­ник­нут таким глу­бо­ким чув­ством, а совре­мен­ные темы трак­ту­ют­ся с таким скром­ным досто­ин­ством, что над этой руко­пи­сью неволь­но отды­ха­ешь, лег­ко про­щая авто­ру несколь­ко сла­бых и два или три совсем пло­хих сти­хо­тво­ре­ния».

Завер­ша­ет же рецен­зию фра­за: «Пола­га­ем нуж­ным при­об­ре­сти и напе­ча­тать руко­пись». Пола­гаю, что Аксе­но­ву верить мож­но: вели­ко­леп­ный зна­ток поэ­зии 1910 – 20‑х годов, он был лич­но зна­ком, дру­жил со мно­ги­ми насто­я­щи­ми и буду­щи­ми клас­си­ка­ми и был даже шафе­ром на сва­дьбе Анны Горен­ко и Нико­лая Гуми­ле­ва. Ясно и то, что Аксе­нов эту руко­пись читал, – но вот что ста­лось с ней потом? На этот вопрос отве­та пока нет, но искать его надо. Пото­му что «руко­пи­си не горят» и пото­му, что если мы хотим знать исто­рию «из пер­вых уст», зна­чит, долж­ны най­ти все поте­рян­ные руко­пи­си и про­честь их сло­во за сло­вом.

Миха­ил Пере­пел­кин

Лите­ра­ту­ро­вед, кра­е­вед, док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Сам­ГУ, стар­ший науч­ный сотруд­ник Самар­ско­го лите­ра­тур­но­го музея, член Сою­за жур­на­ли­стов Рос­сии.

Фото из архи­ва Самар­ско­го лите­ра­тур­но­го музея

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та» № 16 – 17 (83 – 84) за 2015 год