Николай Рымарь: «Филолог совершенно необходим сегодня, чтобы культура не умерла совсем»

Т. К.: Нико­лай Тимо­фе­е­вич, сей­час в уни­вер­си­те­те кипят стра­сти — всех вол­ну­ет пер­спек­ти­ва сли­я­ния вузов. Ходят слу­хи о том, что этот план, поми­мо про­че­го, при­ве­дет к рез­ко­му сокра­ще­нию мас­шта­бов дея­тель­но­сти фил­фа­ка. Самое вре­мя пого­во­рить: а зачем вооб­ще нуж­ны фило­ло­ги? Может быть, эту про­фес­сию упразд­ни­ло само вре­мя?

Н. Р.: Это вопрос вопро­сов. Фило­ло­гия — это не про­сто ком­плекс учеб­ных дис­ци­плин, кото­рые изу­ча­ют, что­бы научить­ся гра­мот­но гово­рить, читать и писать. Фило­ло­гия — это рабо­та с язы­ком, глав­ным инстру­мен­том мыш­ле­ния и твор­че­ства. И куль­ту­ра — это имен­но язы­ки: язы­ки пове­де­ния, мыш­ле­ния, при­ня­тия реше­ний, язы­ки пони­ма­ния.

В эпо­ху Воз­рож­де­ния рече­вая спо­соб­ность лич­но­сти была едва ли не самым глав­ным кри­те­ри­ем ее оцен­ки, то есть спо­соб­но­сти чело­ве­ка не рито­ри­че­ски, а реаль­но быть «мерой всех вещей». И ита­льян­ские гума­ни­сты были преж­де все­го фило­ло­га­ми, как и пер­вые тол­ко­ва­те­ли Биб­лии, зало­жив­шие осно­вы хри­сти­ан­ско­го миро­воз­зре­ния. В кри­зис­ные момен­ты, а мы живем как раз в эпо­ху кри­зи­са евро­пей­ской куль­ту­ры, когда обна­ру­жи­лась неспо­соб­ность этой куль­ту­ры дать надеж­ные цен­ност­ные ори­ен­та­ции для лич­но­сти, рефлек­сия над язы­ком соста­ви­ла основ­ное содер­жа­ние гума­ни­тар­ных наук. Про­бле­ма язы­ка — это про­бле­ма отно­ше­ний чело­ве­ка с миром и с самим собой; на дру­гом уровне — это про­бле­ма отно­ше­ний субъ­ек­та и тек­ста.

Это про­бле­ма нашей эпо­хи, и фило­ло­гия сей­час про­сто необ­хо­ди­ма: она застав­ля­ет чело­ве­ка думать не толь­ко праг­ма­тич­но. Фило­ло­ги при­зва­ны как раз созда­вать куль­ту­ру пони­ма­ния сло­ва, куль­ту­ру поис­ка смыс­ла того, что мы дела­ем каж­дый день. Фило­лог живет одно­вре­мен­но в раз­ных эпо­хах, в каж­дой из кото­рых реша­лась, и глав­ным обра­зом все­гда как-то ина­че, про­бле­ма чело­ве­ка.

Фило­лог совер­шен­но необ­хо­дим сего­дня — для того, что­бы куль­ту­ра мыс­ли, ори­ен­ти­ро­ван­ной на про­бле­мы основ­ных цен­но­стей чело­ве­че­ско­го суще­ство­ва­ния, не умер­ла совсем, не про­па­ла. Что­бы жила муд­рость, кото­рая копи­лась мно­гие века, ведь чело­ве­ку дол­жен быть хоть в какой-то мере досту­пен смысл его каж­до­днев­но­го бытия, ина­че — скуч­но жить в самом широ­ком смыс­ле это­го сло­ва.

Т. К.: А что дает эта про­фес­сия само­му фило­ло­гу? Уж точ­но не финан­со­вое бла­го­по­лу­чие и не спо­кой­ную жизнь. Она вос­пи­ты­ва­ет какие-то чело­ве­че­ские каче­ства, меня­ет судь­бу? Вот вы мог­ли бы по каким-то внеш­ним при­ме­там и быто­во­му пове­де­нию опо­знать фило­ло­га сре­ди незна­ко­мых людей?

Н. Р.: Само­му фило­ло­гу очень мно­го дает. Это ведь сча­стье — читать, пере­чи­ты­вать, обду­мы­вать, обсуж­дать, пытать­ся понять и объ­яс­нить логи­ку мыш­ле­ния худож­ни­ка, про­из­ве­де­ния, в кото­рых есть совер­шен­ство и глу­би­на жиз­ни. Глу­би­на жиз­ни — это то, что нам в реаль­но­сти доступ­но лишь в исклю­чи­тель­ных ситу­а­ци­ях, а когда обра­ща­ешь­ся к насто­я­ще­му искус­ству, это ста­но­вит­ся про­бле­мой тво­ей жиз­ни и, конеч­но, меня­ет спо­соб тво­е­го мыш­ле­ния.

Пре­по­да­ва­ние лите­ра­ту­ры — это боль­шое испы­та­ние: здесь нуж­ны не эмо­ции, а глу­би­на пони­ма­ния того, о чем гово­ришь. Если ее нет, сту­ден­ты не ста­нут тебя слу­шать. Глу­би­на пони­ма­ния пред­по­ла­га­ет не толь­ко глу­би­ну зна­ний, но и глу­би­ну пони­ма­ния экзи­стен­ци­аль­но­го опы­та, реа­ли­зо­ван­но­го в тек­сте. Перед лицом про­из­ве­де­ния насто­я­щий фило­лог все­гда будет оста­вать­ся скром­ным ком­мен­та­то­ром, пото­му что ему при­хо­дит­ся думать об очень боль­шом, часто, кажет­ся, неохват­ном, но при этом он дол­жен быть точ­ным и дока­за­тель­ным, а дока­за­тель­ства того, что он понял и пыта­ет­ся теперь объ­яс­нить, скры­ва­ют­ся боль­шей частью в мело­чах и оттен­ках, кото­рые не каж­дый заме­тит. Конеч­но, мож­но гово­рить об иде­ях авто­ра про­из­ве­де­ния, но идеи и фило­со­фии еще не искус­ство.

Что каса­ет­ся внеш­но­сти фило­ло­га, то при всех внеш­них чер­тах книж­но­го чело­ве­ка все фило­ло­ги — чело­ве­ки очень раз­ные. Сосре­до­то­чен­ная рабо­та фило­ло­га над сво­и­ми авто­ра­ми, эпо­ха­ми, лите­ра­тур­ны­ми жан­ра­ми и осо­бен­но про­бле­ма­ми опре­де­лен­ным обра­зом фор­ми­ру­ет его лич­ность, внеш­ность, пове­де­ние. Дей­стви­тель­но, ино­гда по внеш­но­сти, мане­ре обще­ния, даже голо­су мож­но дога­дать­ся, с каким мате­ри­а­лом и как рабо­та­ет этот фило­лог, пото­му что в наших науч­ных инте­ре­сах мно­го лич­но­го.

Т. К.: Если фило­ло­гия так важ­на, поче­му она в загоне?

Н. Р.: Тако­во сей­час состо­я­ние куль­ту­ры. Фило­ло­гия почти не вос­тре­бо­ва­на, и не толь­ко у нас, а вооб­ще в мире. Фило­ло­ги в сво­их раз­мыш­ле­ни­ях каса­ют­ся каких-то мета­фи­зи­че­ских, кон­цеп­ту­аль­ных вопро­сов. Мы ищем смысл в глу­би­нах тек­ста. А совре­мен­ная куль­ту­ра очень рас­чет­ли­ва, раци­о­наль­на.

В прак­ти­че­ской жиз­ни мы наблю­да­ем оску­де­ние, редук­цию язы­ка до про­стей­шей сиг­наль­ной систе­мы. Мы, пре­по­да­ва­те­ли-лите­ра­ту­ро­ве­ды, посто­ян­но стал­ки­ва­ем­ся с тем, что наши сту­ден­ты в худо­же­ствен­ном про­из­ве­де­нии видят толь­ко его поверх­ность: рас­ска­зан­ное дей­ствие, собы­тия, фабу­лу, «про­стую исто­рию». Они пло­хо улав­ли­ва­ют под­тек­сты, инто­на­ци­он­ный строй, те смыс­ло­вые оттен­ки, кото­рые в худо­же­ствен­ном про­из­ве­де­нии часто игра­ют гораз­до более важ­ную роль, чем изоб­ра­жен­ные собы­тия.

Сплошь и рядом люди гово­рят полу­ка­зен­ным язы­ком, хотя шаб­ло­ны ино­гда кажут­ся эффект­но подан­ны­ми.… Я как-то посмот­рел пару пере­дач Вик­то­ра Еро­фе­е­ва о лите­ра­ту­ре. Там у него умные люди собра­лись, инте­рес­но гово­рят, но насто­я­щей твор­че­ской мыс­ли не чув­ству­ет­ся, идет пере­ма­лы­ва­ние извест­но­го. Мы все сей­час мыс­лим поверх­ност­но. Нет стрем­ле­ния сосре­до­то­чить­ся, люди гово­рят очень быст­ро и лег­ко. Нет ощу­ще­ния, что мысль рабо­та­ет. Все­го лишь отлич­ные сло­вес­ные реак­ции. Нет того, что чело­век понял за свою жизнь, к чему он при­шёл в резуль­та­те оди­но­ких раз­мыш­ле­ний.

Для меня это свя­за­но с состо­я­ни­ем совре­мен­ной куль­ту­ры, ори­ен­ти­ро­ван­ной на «здесь и сей­час», на все то, что мож­но взве­сить, пощу­пать рука­ми, купить, надеть на себя. Это целая инду­стрия не толь­ко раз­вле­че­ний, но и отвле­че­ния чело­ве­ка от боль­ших и боль­шей частью нераз­ре­ши­мых вопро­сов его бытия, от жела­ния понять дру­го­го и себя само­го. А ведь без это­го — ску­ка смерт­ная.

Т. К.: Фило­ло­гия ока­зы­ва­ет­ся толь­ко жерт­вой этих про­цес­сов или их актив­ным участ­ни­ком?

Н. Р.: Ско­рее участ­ни­ком. Идео­ло­гия гума­ни­тар­ных наук изме­ни­лась суще­ствен­но, она сего­дня свя­за­на с вопро­са­ми, кото­рые к искус­ству име­ют отда­лен­ное отно­ше­ние. В лите­ра­ту­ро­ве­де­нии гово­рит­ся о чем угод­но: о кон­ку­рент­ном поле, о пси­хо­ло­ги­че­ских, соци­аль­ных аспек­тах рабо­ты писа­те­ля, а где сам твор­че­ский акт, где само откры­тие худож­ни­ка, или, шаб­лон­но гово­ря, «душа искус­ства»? Все это во вни­ма­ние не при­ни­ма­ет­ся, а при­ни­ма­ет­ся то, что к искус­ству пря­мо­го отно­ше­ния не име­ет.

Совре­мен­ную куль­ту­ру пере­ста­ет инте­ре­со­вать лич­ност­ное. Все эти тео­рии смер­ти субъ­ек­та дей­стви­тель­но соот­вет­ству­ют прак­ти­ке. Поче­му мы гово­рим не «про­из­ве­де­ние», а «текст»? Текст — это что? Это не я. Или на две тре­ти, на 90 % не я. Но нас, чита­те­лей, инте­ре­су­ет, что в этом тек­сте есть непо­вто­ри­мо­го, где его инди­ви­ду­аль­ный смысл, экзи­стен­ци­аль­ная его сто­ро­на.

В совре­мен­ном лите­ра­ту­ро­ве­де­нии раз­го­вор посто­ян­но ведет­ся о надын­ди­ви­ду­аль­ном, вне­ин­ди­ви­ду­аль­ном, а искус­ство, я глу­бо­ко убеж­ден, суще­ству­ет толь­ко в про­из­ве­де­ни­ях, а не в текстах. Текст — это как бы дверь в про­из­ве­де­ние, отправ­ные его момен­ты, но инте­ре­сен-то живой твор­че­ский про­цесс, пони­ма­е­те? Вот эта непо­вто­ри­мость, кото­рая дает нам дру­гое виде­ние реаль­но­сти. Нам еще объ­яс­ня­ют: вот здесь такие-то коды, а здесь такие, но нас же инте­ре­су­ет смысл тек­ста, он где?!

Т. К.: Но вы ведь мно­го писа­ли о том, что рус­ский чело­век про­те­и­чен. Может быть, и ува­же­ние к лич­ност­но­му нача­лу у него тоже при­сут­ству­ет, толь­ко не все­гда нахо­дит выход? Помни­те, Съезд народ­ных депу­та­тов при Ель­цине напо­ло­ви­ну состо­ял из писа­те­лей и теат­раль­ных дея­те­лей? Ведь этих людей кто-то выбрал, имен­но их захо­те­ли видеть во гла­ве стра­ны.

Н. Р.: Ну да, конеч­но, нуж­но было обнов­ле­ние. Нуж­ны были люди, у кото­рых за душой что-то свое и кото­рые более-менее сво­бод­ны. Таких иска­ли, на них вся надеж­да была тогда. Они были вос­тре­бо­ва­ны, а сей­час такой вос­тре­бо­ван­но­сти нет.

Т. К.: Если лич­ность обес­це­ни­лась, не зна­чит ли это, что фило­ло­ги обре­че­ны на выми­ра­ние?

Н. Р.: Нет, у фило­ло­гии есть раз­ные зада­чи — свя­зан­ные с поэ­ти­кой тек­ста или с функ­ци­о­ни­ро­ва­ни­ем лите­ра­ту­ры в соци­аль­ном про­стран­стве, с исто­ри­ей лите­ра­ту­ры, дви­же­ни­ем куль­тур. Вот такие, более общие вопро­сы и сей­час успеш­но изу­ча­ют­ся. Так что фило­ло­ги про­сто меня­ют­ся вме­сте со всей куль­ту­рой, идут в общем строю, даже если пре­тен­ду­ют на боль­шую само­сто­я­тель­ность.

В совре­мен­ной фило­ло­гии есть стрем­ле­ние опе­реть­ся на гото­вые тео­рии, гово­рить на уже выра­бо­тан­ном внут­ри этих тео­рий язы­ке. Вот есть иссле­до­ва­те­ли вро­де Сер­гея Боча­ро­ва или Нины Сер­ге­ев­ны Пав­ло­вой. Это инди­ви­ду­аль­но­сти и лич­но­сти. Боча­ров вооб­ще может гово­рить о чем угод­но, но это все­гда будет его, иду­щим изнут­ри, а не извне. А мы очень мно­го пишем не сво­е­го. Ну, конеч­но, это еще не худ­ший вари­ант.

Мы пом­ним, чем было совет­ское лите­ра­ту­ро­ве­де­ние 40 – 50‑х — ужас что! Когда я учил­ся, это же была пусты­ня! Я ведь еще тогда и не знал о суще­ство­ва­нии фор­ма­ли­стов или о зна­ме­ни­той теперь шко­ле ИМЛИ с ее моло­ды­ми иссле­до­ва­те­ля­ми и уди­ви­тель­ны­ми све­жи­ми иде­я­ми. А я ведь на фил­фа­ке учил­ся! Тогда выко­си­ли всех, кто мог ска­зать что-то свое. И толь­ко посте­пен­но нача­лось отта­и­ва­ние.

Но повто­рю: фило­ло­ги необ­хо­ди­мы сей­час как нико­гда, без них наша куль­ту­ра ста­нет куль­ту­рой толь­ко инте­ре­сов сего­дняш­не­го дня. Интер­нет может сви­де­тель­ство­вать об этом состо­я­нии совре­мен­ной куль­ту­ры: это преж­де все­го акту­аль­но­сти поли­ти­че­ские, акту­аль­но­сти жиз­ни «звезд», скан­да­лов, это вики­пе­ди­че­ские све­де­ния обо всем на све­те — ни уму ни серд­цу. Это гро­мад­ное про­стран­ство под­рост­ко­во­го обще­ния на живо­тре­пе­щу­щие темы, спра­воч­ные мате­ри­а­лы, акту­аль­ное кино, учеб­ная лите­ра­ту­ра, а где-то в дебрях, как бы для посвя­щен­ных, — очень серьез­ные рабо­ты, кни­ги. Туда мало кто доби­ра­ет­ся.

Т. К.: Сей­час мно­гие ищут ана­ло­гии нынеш­не­му эта­пу исто­ри­че­ско­го и куль­тур­но­го раз­ви­тия. На что похо­же наше вре­мя?

Н. Р.: Я вижу толь­ко одну ана­ло­гию и, навер­ное, самую при­ми­тив­ную: то, что про­ис­хо­ди­ло в послед­ние меся­цы, мне напо­ми­на­ет 1914 год. Пото­му что там все само собой кати­лось, все пози­ции ста­но­ви­лись все более и более агрес­сив­ны­ми, встре­ча­лись на ура со всех сто­рон, под­дер­жи­ва­лись, и все это при­ве­ло к пол­ной ката­стро­фе. Оста­ет­ся наде­ять­ся, что во вто­рой раз это­го не про­изой­дет.

Т. К.: Нико­лай Тимо­фе­е­вич, какие сове­ты вы мог­ли бы дать сего­дняш­ней фило­ло­ги­че­ской моло­де­жи? От чего предо­сте­речь?

Н. Р.: Ну, не знаю… может быть, боль­ше дове­рять себе, сво­е­му чутью, сво­е­му эсте­ти­че­ско­му чув­ству. Мень­ше опи­рать­ся на гото­вые тео­рии, а выска­зы­вать свое… Сме­лее быть!

Т. К.: А кем вы хоте­ли быть, пока не пошли в фило­ло­ги?

Н. Р.: В дет­стве я меч­тал возить дро­ва, — я видел из окна, как их раз­гру­жа­ют, ещё влаж­ные после лесо­спла­ва, яркие.

Т. К.: И в каком воз­расте вы пере­ори­ен­ти­ро­ва­лись?

Н. Р.: Очень быст­ро. Потом была под­рост­ко­вая меч­та стать моря­ком: я же читал при­клю­чен­че­ские рома­ны! Поз­же я хотел стать актё­ром, пото­му что мы ходи­ли в театр — в опер­ный театр, в дра­ма­ти­че­ский, и мне всё это очень нра­ви­лось. Я с дет­ства куколь­ным теат­ром зани­мал­ся, без кон­ца ста­вил спек­так­ли, писал сце­на­рии, соору­жал деко­ра­ции. Это мне было лет 8 – 10. Навер­ное, лет до 14 я этим зани­мал­ся, в шко­ле на сцене посто­ян­но был.

Т. К.: Кого вы игра­ли?

Н. Р.: Каких-то пер­со­на­жей Чехо­ва, героя «Зло­умыш­лен­ни­ка», потом Але­ко… Ну, это учи­тель­ни­ца орга­ни­зо­вы­ва­ла: разыг­ры­ва­ли сце­ны из «Цыган», из «Евге­ния Оне­ги­на». Я играл Оне­ги­на. Одно вре­мя я думал, что ста­ну музы­кан­том: я музы­кой очень увле­кал­ся, ходил в музы­каль­ную шко­лу, играл в оркест­ре. Сна­ча­ла на гита­ре, а потом, уже серьёз­но, — на клар­не­те. Жур­на­ли­стом хотел быть, но потом дога­дал­ся, что писать, о чём хочет­ся, не дадут.

Т. К.: А когда оста­но­ви­лись на фило­ло­гии, не жале­ли об этом?

Н. Р.: Нет, нико­гда это­го не было, абсо­лют­но. Я сра­зу понял, когда занял­ся фило­ло­ги­ей, что толь­ко это. А когда стал пре­по­да­вать, почув­ство­вал, что мне повез­ло, что у меня самая луч­шая рабо­та, самая инте­рес­ная про­фес­сия.

Т. К.: Что же тако­го хоро­ше­го в пре­по­да­ва­нии?

Н. Р.: Выска­зать­ся мож­но. То, что для тебя важ­но, выра­зить мож­но все­гда, — так или ина­че, но мож­но. И, конеч­но, важен отклик, важ­но гово­рить с людь­ми, кото­рые тебя пони­ма­ют.

Т. К.: Нико­лай Тимо­фе­е­вич, а есть у вас уче­ни­ки, кото­ры­ми вы гор­ди­тесь?

Н. Р.: Конеч­но, у меня осо­бое отно­ше­ние было к Вале­рию Бон­да­рен­ко. Я его вос­при­ни­маю как род­ствен­ни­ка: чем-то он мне осо­бен­но бли­зок. Но и с ним дав­но не встре­ча­ем­ся или встре­ча­ем­ся слу­чай­но. Про­сто пото­му что не выхо­дит жить так, как хочет­ся. Рабо­та, забо­ты — всё это меша­ет. Сей­час у меня заме­ча­тель­ная аспи­рант­ка — Маро­се­е­ва Даша, с ней очень инте­рес­но рабо­тать: она очень глу­бо­кая, там все каче­ства поря­доч­но­го чело­ве­ка…

Т. К.: Ваш стар­ший сын тоже фило­лог, спе­ци­а­лист по аван­гар­ду. Вы его к это­му как-то «скло­ня­ли»? Или, наобо­рот, сопро­тив­ля­лись его выбо­ру? Он стал лите­ра­ту­ро­ве­дом пото­му, что вы лите­ра­ту­ро­вед?

Н. Р.: Вот боюсь ска­зать… Конеч­но, домаш­няя атмо­сфе­ра и домаш­ние раз­го­во­ры, — он рос сре­ди книг, — всё это вли­я­ло на него. Когда Андрей толь­ко начал писать свои науч­ные рабо­ты, я уви­дел, что он пишет как зре­лый фило­лог. Отку­да это взя­лось? Дом, я думаю, сыг­рал свою роль. Ну, и я пре­по­да­вал у него в уни­вер­си­те­те. И пери­о­ди­че­ски заслу­жи­вал у него похвал, он меня вре­ме­на­ми поощ­рял. По-сво­е­му, на сво­ём язы­ке выска­зы­вал одоб­ре­ние: «Ну, ты сего­дня здо­ров­скую лек­цию про­чи­тал!» Но это не каж­дый раз.
А самое глав­ное, ему было дано мно­го сво­бо­ды. Сколь­ко нер­вов и кро­ви нам сто­и­ло то, что он при­ни­мал уча­стие в каких-то опас­ных делах: ездил, напри­мер, с дру­зья­ми в Вол­го­донск про­те­сто­вать про­тив стро­и­тель­ства атом­ной стан­ции и кон­чи­лось это насто­я­щим побо­и­щем с каки­ми-то наня­ты­ми акти­ви­ста­ми… А мы здесь, дома схо­ди­ли с ума…Но это было прин­ци­пи­аль­но для нас: он дол­жен быть сво­бод­ным чело­ве­ком.

Т. К.: Для всех, кто вас зна­ет, оче­вид­но, что вы чело­век про­ду­ман­но­го жеста, чело­век дол­га. Не пом­ню, что­бы вы когда-то нару­ши­ли сло­во или кого-то созна­тель­но под­ве­ли… Ска­жи­те, это долг перед кем?

Н. Р.: Я не пони­маю, о чем вы гово­ри­те. Нет, про­ду­мы­вать я не умею. Я посту­паю, как под­ска­зы­ва­ет ситу­а­ция. Самое глав­ное для меня — оста­вать­ся самим собой, и все.

Татья­на Каза­ри­на
Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Сам­ГУ

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», № 6 (73) за 2015 год