К юбилею Николая Рымаря. Человек, который открыл мне иные миры

О чем-то ином

Я учил­ся в уни­вер­си­те­те пять лет до Гор­ба­че­ва, послед­ние три бреж­нев­ских года, во вре­ме­на Андро­по­ва и Чер­нен­ко. Как тогда было? Глав­ной была про­бле­ма фаса­да. В жиз­ни, в вузе — вез­де. Необ­хо­ди­мо было соот­вет­ство­вать стан­дар­там.
Было «пра­виль­ное» лите­ра­ту­ро­ве­де­ние — марк­сист­ское. Было «пра­виль­ное» тол­ко­ва­ние лите­ра­ту­ро­вед­че­ских тер­ми­нов. Это было как какое-то веро­уче­ние. Часть людей вос­при­ни­ма­ла его как род­ное, но были и веро­от­ступ­ни­ки. Ино­гда пах­ло ере­сью.
Совет­ский Союз обла­дал неве­ро­ят­ной спо­соб­но­стью жить внеш­ней жиз­нью. У меня мно­го таких вос­по­ми­на­ний, могу наго­во­рить целую кни­гу. Но речь не о том.
Пер­вый курс про­шел линей­но. Было и важ­но, и инте­рес­но, и неваж­но, и неин­те­рес­но. Все суще­ство­ва­ло в опре­де­лен­ных рам­ках. Нико­лай Тимо­фе­е­вич при­шел к нам на вто­ром кур­се читать лек­ции о немец­ком роман­тиз­ме. И мир изме­нил­ся. Как буд­то в ком­на­те кто-то открыл фор­точ­ку, и появи­лись сол­неч­ный свет и све­жий воз­дух.
Рымарь не был «про­тив» чего-то или «за». Он открыл дру­гой мир, о суще­ство­ва­нии кото­ро­го я не мог даже меч­тать. И он был транс­цен­ден­тен тому, что про­ис­хо­ди­ло вокруг. Выяс­ни­лось, что Нова­ли­са, Гёль­дер­ли­на и Шел­лин­га наши про­бле­мы совер­шен­но не инте­ре­со­ва­ли. И мы сами их не инте­ре­со­ва­ли вооб­ще. Они не заду­мы­ва­лись о том, что в буду­щем будут Совет­ский Союз и Куй­бы­шев­ский уни­вер­си­тет. И это было пре­крас­но. От это­го созда­лось впе­чат­ле­ние, слов­но у меня был малень­кий мир, и вдруг он рас­ши­рил­ся. Сра­зу ста­ло понят­но, что лек­ции это­го чело­ве­ка нель­зя про­пус­кать ни одной.
Я жил бур­ной сту­ден­че­ской жиз­нью. Пом­ню эпи­зо­ды, когда ты не спишь ночью… по раз­ным при­чи­нам. Но ты вста­ешь и нетвер­дым от уста­ло­сти шагом идешь на лек­цию к Рыма­рю, пото­му что про­пу­стить такое невоз­мож­но. Более того, ты стре­мишь­ся за ним запи­сать. Про­сы­па­лась жаж­да сохра­нить это, запе­чат­леть, что­бы не рас­се­я­лось, не исчез­ло. Если бы я его не встре­тил, у меня была бы дру­гая жизнь.
Он нам рас­ска­зал о чем-то ином. Это фильм такой Веры Хити­ло­вой — «О чем-то ином». Все люди, о кото­рых он рас­ска­зы­вал, тоже инте­ре­со­ва­лись чем-то иным. И для меня он был чем-то иным. Когда нача­лось рас­пре­де­ле­ние по спе­ци­а­ли­за­ци­ям, дру­гих вари­ан­тов, к кому идти, для меня не было.
В то вре­мя мно­гие идеи были подо­зри­тель­ны­ми. И мно­гие фило­ло­ги были подо­зри­тель­ны­ми. Напри­мер, подо­зри­тель­ным был Юрий Михай­ло­вич Лот­ман, кото­рый сей­час счи­та­ет­ся одним из веду­щих уче­ных того вре­ме­ни. И рыма­рев­ские диплом­ни­ки тоже были подо­зри­тель­ны­ми. За рецен­зи­ей я поехал в Воро­неж, у нас не бра­лись писать. Там Вла­ди­слав Сви­тель­ский ска­зал мне: «В Куй­бы­ше­ве люди не осо­зна­ют вели­чай­шей уда­чи и сча­стья от того, что там рабо­та­ет Нико­лай Тимо­фе­е­вич Рымарь. Любой евро­пей­ский уни­вер­си­тет захо­дил­ся бы сле­за­ми вос­тор­га».

Про­жи­ва­ние в раз­ных объ­е­мах

Воз­мож­но, у кого-то появ­ля­ет­ся кар­тин­ка, что мы жили в таком чудес­ном сана­то­рии, где все пели, пля­са­ли, води­ли хоро­во­ды, а еще нам чита­ли инте­рес­ные лек­ции. Эда­кая пио­нер­ская уто­пия. Я допус­каю, что со вре­ме­нем вос­по­ми­на­ния обре­та­ют очер­та­ния рай­ско­го сада. В этом и смысл уни­вер­си­тет­ско­го обра­зо­ва­ния и пре­бы­ва­ния в нем Нико­лая Тимо­фе­е­ви­ча. Это было про­жи­ва­ние жиз­ни в раз­ных объ­е­мах.
Он ниче­го не про­по­ве­до­вал. Он читал лек­цию, и это уси­ли­ва­ло твое экзи­стен­ци­аль­ное бес­по­кой­ство по пово­ду того, что все не так. Все ради­каль­но не так! За фаса­дом это­го чудес­но­го куколь­но­го теат­ра таят­ся зло­ве­щие тени! Но одно­вре­мен­но с мета­фи­зи­че­ским подо­зре­ни­ем сосу­ще­ство­ва­ло чув­ство, что ты обрел дом. Пора­зи­тель­но. Два таких кон­траст­ных ощу­ще­ния. Понят­но было, что надо про­ве­сти жизнь с Нова­ли­сом и Гёль­дер­ли­ном и что про­бле­ма бес­ко­неч­но­го в конеч­ном — это глав­ная про­бле­ма чело­ве­че­ской жиз­ни. В этом Нико­лай Тимо­фе­е­вич Рымарь.
У него была спо­соб­ность, кото­рую я начал ценить, когда сам стал пре­по­да­вать: он так рас­ска­зы­вал про Клей­ста и Гоф­ма­на, что созда­ва­лось ощу­ще­ние, буд­то он толь­ко что вышел из ком­на­ты, где сидел с ними за одним сто­лом. Такое же было ощу­ще­ние от лек­ций Вла­ди­сла­ва Пет­ро­ви­ча Ско­бе­ле­ва, хотя он рас­ска­зы­вал про дру­гое вре­мя. Это потря­са­ю­ще. Что­бы добить­ся тако­го опы­та, нуж­но зано­во родить­ся. Нуж­на реин­кар­на­ция какой-то части себя. Тогда сло­ва ста­нут не толь­ко син­так­си­че­ской кон­струк­ци­ей, в кото­рую вло­же­но неко­то­рое содер­жа­ние, а сред­ством пере­да­чи опре­де­лен­но­го опы­та, где педа­гог ста­но­вит­ся посред­ни­ком меж­ду тво­им миром и миром, кото­рый от тебя отда­лен. Гени­аль­ная спо­соб­ность!
Если ты ниче­го не пони­ма­ешь про Бай­ро­на и Шил­ле­ра, ты не был там, где они, — у тебя ниче­го не полу­чит­ся. Вот вы зна­е­те, как жить. А Бай­рон и Шил­лер не зна­ли, они каж­дый раз, каж­дую секун­ду узна­ва­ли мир зано­во. Это были люди оза­ре­ний и вдох­но­ве­ний. Ахма­то­ва гово­ри­ла про памят­ник Пуш­ки­ну на Твер­ском буль­ва­ре: «Пуш­кин нико­гда так не сто­ял». Она его не виде­ла. Но он нико­гда так не сто­ял. Она чув­ство­ва­ла его. Когда такое чув­ство появ­ля­ет­ся, воз­ни­ка­ет неко­то­рое чудо, ощу­ще­ние при­об­щен­но­сти.
Вот при­шел ты из совет­ской шко­лы, что-то читал, может быть, даже мно­го читал, но в тебе не созда­на струк­ту­ра пони­ма­ния. Этим мы с Рыма­рем и зани­ма­лись. За сухи­ми поня­ти­я­ми «целост­но­сти худо­же­ствен­но­го про­из­ве­де­ния», «про­бле­мы диа­ло­га», «под­хо­да к сюже­ту как к дви­же­нию точек зре­ния» сто­ит то, что в буду­щем даст тебе воз­мож­ность хоть что-то пони­мать.
Когда я, уже после уни­вер­си­те­та, раз­го­ва­ри­вал об этом с дру­зья­ми, мы при­шли к выво­ду, что пони­ма­ем очень мало. О себе, о мире, обо всем. Но если бы не Нико­лай Тимо­фе­е­вич, мы бы вооб­ще ниче­го не пони­ма­ли. Более того, мы бы ушли в «минус» пони­ма­ния и дви­га­лись бы в сто­ро­ну ката­стро­фи­че­ско­го непо­ни­ма­ния, кото­рое часто при­об­ре­та­ет фор­мы зна­ния того, как жить пра­виль­но, как думать пра­виль­но, как гово­рить пра­виль­но и так далее.

Когда жить рискуя — это бла­жен­ство

Мир­ча Элиа­де гово­рил, что где бы ни жил чело­век, перед ним сто­ит зада­ча стать насто­я­щим чело­ве­ком. А что­бы им стать, нуж­но что? При­об­щить­ся к опы­ту сверхъ­есте­ствен­ных существ. Тех, кото­рые созда­ли кос­мос, в кото­ром ты живешь. В сво­ей сово­куп­но­сти это есть куль­ту­ра. Стать насто­я­щим чело­ве­ком мож­но, прой­дя ини­ци­а­цию куль­ту­рой. В чем-то опыт обще­ния с Нико­ла­ем Тимо­фе­е­ви­чем стал для меня таким ини­ци­и­ру­ю­щим опы­том. Не в том смыс­ле, что я стал каким-то необык­но­вен­ным: без это­го я ска­тил­ся бы в «минус».
То, о чем Рымарь нам рас­ска­зы­вал, — это опыт искус­ства, фило­со­фии. Это бес­по­кой­ный опыт. Опыт, в кото­ром поч­ва часто ухо­дит из-под ног. Зато он раз­бу­дил во мне любовь к бес­ко­неч­но­сти воз­мож­но­стей жиз­ни. К тому, что не быва­ет толь­ко двух точек зре­ния, их мил­ли­он. Это мы иди­о­ты, если видим толь­ко две. Мы неве­же­ствен­ны и сле­пы, а в чело­ве­ке живут кон­ти­нен­ты и оке­а­ны. Что­бы мани­пу­ли­ро­вать чело­ве­ком, нуж­но создать что-то про­стое, напри­мер, опре­де­лен­ную струк­ту­ру. И такие струк­ту­ры созда­ют­ся. Это тре­во­жит. Но когда ты осо­зна­ешь, что внут­ри каж­до­го чело­ве­ка — оке­ан, пони­ма­ешь, что оке­ан струк­ту­ри­ро­вать невоз­мож­но.
Конеч­но же, это была моло­дость. Все, что мы изу­ча­ли, нуж­но было тут же при­ме­нить. Ради­ка­лизм юно­ше­ский нику­да не денешь. Все нуж­но было про­жить. Пред­ставь­те себе, что такое — пере­жить хотя бы пару абза­цев Ниц­ше. Поэто­му на появив­шей­ся фило­соф­ской базе и эсте­ти­че­ской осно­ве нача­лись, а точ­нее про­дол­жи­лись раз­но­го рода при­клю­че­ния. Жиз­нен­ные экс­пе­ри­мен­ты, кото­рые при­во­ди­ли тебя к глу­бо­чай­шим кри­зи­сам. Но ты пони­мал, что это необ­хо­ди­мо. Бес­смыс­лен­ное ста­ло осмыс­лен­ным. Что там гово­рить, дров нало­ма­но доста­точ­но, а глу­по­стей совер­ше­но чуть боль­ше, чем нуж­но. Но я все­гда счи­тал: если остал­ся в живых — все было не напрас­но.
У Рай­не­ра Мария Риль­ке, кото­ро­го любит Нико­лай Тимо­фе­е­вич, есть идея о том, что чело­век — осо­бое рис­ку­ю­щее суще­ство. Соба­ка рис­ку­ет попасть под лошадь, мура­вей рис­ку­ет быть раз­дав­лен­ным, но чело­век все­гда рис­ку­ет на одно дыха­ние боль­ше. Рымарь пере­дал мне чув­ство того, что риск­нуть — это бла­жен­ство. При­чем риск­нуть — это не обя­за­тель­но бро­сить вызов хули­га­нам на ули­це, а поста­вить свою мысль, свою эмо­цию, свое серд­це в ситу­а­цию пора­же­ния. Туда, где ты ниче­го не при­об­ре­тешь в праг­ма­ти­че­ском смыс­ле это­го сло­ва.
Одна­жды я при­шел к нему в 4 утра, по-мое­му, после какой-то дра­ки. Мне неку­да было идти, я пеш­ком дошел до дома Нико­лая Тимо­фе­е­ви­ча, и он, не ска­зав ни сло­ва, поста­вил мне рас­кла­душ­ку, и я лег спать. А утром мы про­дол­жи­ли обще­ние. Пони­ма­е­те, вам мало кто откро­ет дверь в 4 часа утра. Да, в этом есть безум­ная наг­лость. К люби­мо­му педа­го­гу, в 4 утра! Но ситу­а­ция была такая. И это мно­гое гово­рит о чело­ве­ке. Мне кажет­ся, он что-то такое пони­мал во мне, в моих дру­зьях, чего мы сами в себе не пони­ма­ли. А когда такое пони­ма­ние про­ис­хо­дит, чув­ству­ешь, что рас­тешь. Это рис­ку­ю­щее бытие. Это­го мог­ло не слу­чить­ся. Но если везет, что-то меня­ет­ся.
Мне рас­ска­зы­ва­ли о том, что в стра­нах юго-восточ­ной Азии есть риту­ал: когда чело­век ложит­ся спать, он дол­жен побла­го­да­рить чело­ве­ка, кото­рый позна­ко­мил его с его учи­те­лем. Я не знаю, кто меня позна­ко­мил с Нико­ла­ем Тимо­фе­е­ви­чем. Навер­ное, я дол­жен быть бла­го­да­рен Льву Адоль­фо­ви­чу Фин­ку, ведь он в то вре­мя был заве­ду­ю­щим кафед­рой. И я бла­го­да­рен ему за то, что Нико­лай Тимо­фе­е­вич рабо­тал и сей­час рабо­та­ет в Самар­ском, а тогда еще Куй­бы­шев­ском, уни­вер­си­те­те. Конеч­но, я не обла­даю восточ­ной дис­ци­пли­ной, но испы­ты­ваю такое чув­ство, когда пони­ма­ешь, что отпла­тить нечем.
Сде­ла­но так мно­го, что скла­ды­ва­ет­ся ощу­ще­ние, слов­но у тебя нет того, чем воз­мож­но выра­зить эту бла­го­дар­ность. Я пре­по­даю уже дав­но и каж­дый раз сове­тую слу­ша­те­лям побы­вать на лек­ции у Нико­лая Тимо­фе­е­ви­ча Рыма­ря. Хочет­ся, что­бы то, что пора­зи­ло когда-то меня, пора­зи­ло и дру­гих.

Вале­рий Бон­да­рен­ко 

Выпуск­ник фил­фа­ка Сам­ГУ 1985 года.

Фото из архи­ва кафед­ры рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Сам­ГУ.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии “Куль­ту­ра. Све­жая газе­та, № 4 (71) за 2015 год