Скажите, как его зовут?

Поче­му – недо­уме­ния? В общем-то, совсем недав­но, око­ло деся­ти лет назад, вышла заме­ча­тель­ная книж­ка А. Вар­ла­мо­ва «Крас­ный шут», спу­стя непро­дол­жи­тель­ное вре­мя допи­сан­ная-дора­бо­тан­ная им под фор­мат «ЖЗЛ» и в этом каче­стве выпу­щен­ная несколь­ки­ми изда­ни­я­ми, кото­рые еще мож­но най­ти на пол­ках книж­ных мага­зи­нов. Что тако­го суще­ствен­но­го мож­но ска­зать на сле­ду­ю­щий день после Вар­ла­мо­ва?

Впро­чем, была и надеж­да. На то, что с роди­ны А. Н. Тол­сто­го, из Завол­жья, в био­гра­фии и в твор­че­стве писа­те­ля удаст­ся рас­смот­реть кажу­ще­е­ся несу­ще­ствен­ным и мало­зна­чи­тель­ным с бере­гов Моск­вы-реки, ведь в почти 600-стра­нич­ной био­гра­фии у Вар­ла­мо­ва все­му самар­ско­му Тол­сто­му посвя­ще­но мень­ше пяти­де­ся­ти: из мос­ков­ских архи­вов и биб­лио­тек, с пло­ща­ди на пере­се­че­нии Боль­шой и Малой Никит­ской улиц, где в брон­зо­вом крес­ле сидит жив­ший непо­да­ле­ку брон­зо­вый «крас­ный граф», не вид­но и сотой доли того, что мож­но уви­деть изнут­ри «шум­но­го захо­лу­стья», каким была Сама­ра в то вре­мя, когда по ее ули­цам ходил буду­щий автор «Пет­ра» и «Золо­то­го клю­чи­ка».

Такая попыт­ка, кста­ти, одна­жды была пред­при­ня­та моск­ви­чом Юри­ем Оклян­ским, рабо­тав­шим соб­ко­ром «Лите­ра­тур­ной газе­ты» по Повол­жью. Слу­чи­лось это в самом нача­ле 1960‑х, когда им и была напи­са­на кни­га «Шум­ное захо­лу­стье», с тех пор не раз пере­из­да­вав­ша­я­ся и до сих пор чита­ю­ща­я­ся с инте­ре­сом, несмот­ря на все ее явные и неяв­ные про­ма­хи.

И вот я, нако­нец, дождал­ся, полу­чил кни­гу «АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ», выпу­щен­ную в серии «Лиде­ры Самар­ско­го края», в пода­рок от авто­ра – ДМИТРИЯ АГАЛАКОВА, и на сме­ну недо­уме­нию и надеж­де при­шли радость, сомне­ние и рас­те­рян­ность.

Радость – пото­му что, нако­нец-то, боль­ше чем через пол­ве­ка сен­са­ци­он­но­го обре­те­ния в Куй­бы­ше­ве семей­но­го эпи­сто­ляр­но­го архи­ва Тол­стых и через трид­цать с лиш­ним лет после откры­тия в област­ной сто­ли­це пер­во­го в стране музея писа­те­ля, в кото­ром дол­гие годы велась систе­ма­ти­че­ская рабо­та по изу­че­нию его био­гра­фии и твор­че­ства, самар­ский писа­тель почув­ство­вал мас­штаб лич­но­сти Тол­сто­го и взял на себя сме­лость выве­сти эту лич­ность на стра­ни­цах соб­ствен­но­го «худо­же­ствен­но-исто­ри­че­ско­го рома­на».

Дру­гое дело – уда­лось ли его авто­ру всту­пить с геро­ем в диа­лог, выхо­дя из кото­ро­го, каж­дый почув­ство­вал бы себя бога­че, да еще и поде­лил­ся этим богат­ством с чита­те­лем, на гла­зах кото­ро­го этот диа­лог раз­во­ра­чи­ва­ет­ся? С этим и были свя­за­ны мои сомне­ния.

Зани­ма­ясь Тол­стым, я все боль­ше убеж­да­юсь: этот коло­бок до сих пор с успе­хом и крайне вир­ту­оз­но ухо­дил ото всех на него поку­шав­ших­ся. И от Дмит­рия Ага­ла­ко­ва он, как мне кажет­ся, тоже ушел или, если вос­поль­зо­вать­ся тол­стов­ской мета­фо­рой, – «оста­вил с носом».

***

Кто такой Алек­сей Тол­стой? «Сын пору­чи­ка гра­фа Н. А. Тол­сто­го», родив­ший­ся в доме «пред­се­да­те­ля Нико­ла­ев­ской зем­ской упра­вы и мало­зе­мель­но­го поме­щи­ка А. А. Бостро­ма» и с моло­ком мате­ри впи­тав­ший про­стую исти­ну: жизнь непро­ста, до исти­ны не добрать­ся, а в выиг­ры­ше все­гда оста­ет­ся тот, кто уме­ет луч­ше лави­ро­вать меж­ду дву­мя (тре­мя, четырь­мя…) неправ­да­ми.

Бес­при­дан­ни­ца Алек­сандра Леон­тьев­на Тол­стая, тай­но убе­гая от изо дня в день уни­жав­ше­го ее его сия­тель­ства, воз­рож­да­лась к новой жиз­ни, вновь ста­но­вясь чело­ве­ком с чув­ством соб­ствен­но­го досто­ин­ства. Как был рас­це­нен этот уход теми, кто ее окру­жал, вклю­чая роди­те­лей? Как гре­хо­па­де­ние, пре­лю­бо­де­я­ние, пре­ступ­ная сла­бость et cetera. Лице­мер­ный мир обви­нил ее во всех смерт­ных гре­хах и готов был рас­тер­зать и ее, и ее любов­ни­ка, и родив­ше­го­ся неиз­вест­но от кого…

Зна­е­те, как исста­ри назы­ва­ли неза­кон­но­рож­ден­ных? То-то же! Толь­ко закон­но-неза­кон­но­рож­ден­ный ока­зал­ся хит­рее: надел мас­ку, потом дру­гую, тре­тью – и начал дура­чить этот мир. Граф? Пре­крас­но, назо­ву себя граф. Крас­ный граф? Еще луч­ше, пото­му что теат­раль­нее, нево­об­ра­зи­мее и весе­лее; пото­му что такую мас­ку труд­нее под­деть и сорвать: запу­та­ешь­ся, рука уста­нет. Ака­де­мик? Окон­чив­ший четы­ре клас­са реаль­но­го и не защи­тив­ший дипло­ма в Тех­но­ло­ги­че­ском. Бра­вис­си­мо! Зна­е­те, как хохо­тал Алек­сей Тол­стой, когда его выбра­ли чле­ном орфо­гра­фи­че­ской комис­сии? Его, делав­ше­го ошиб­ки в соб­ствен­ных руко­пи­сях!

И вот это-то, а не пре­сло­ву­тый «Хлеб» и сотруд­ни­че­ство с вла­стью, спас­ло ему жизнь и пода­ри­ло нам Бура­ти­ну и осталь­ное про­чее. «Я от бабуш­ки ушел!» Его сия­тель­ство граф Алек­сей Нико­ла­е­вич Тол­стой отбы­ли на засе­да­ние Вер­хов­но­го Сове­та СССР.

Помни­те нача­ло «Золо­то­го клю­чи­ка», непро­стую исто­рию с Джу­зеп­пе Синим Носом и Папой Кар­ло? Сто­ляр Джу­зеп­пе нахо­дит необыч­ное поле­но, но вме­сто того, что­бы сде­лать из него что угод­но, хоть того же Бура­ти­но, отда­ет его шар­ман­щи­ку Кар­ло. Дескать, выре­жи кук­лу, кото­рая будет тебе помощ­ни­ком. Зачем Бура­тине эти два папа­ши, кото­рые, кста­ти, не толь­ко сов­мест­ны­ми уси­ли­я­ми рож­да­ют его на свет божий, но и ссо­рят­ся, награж­дая друг дру­га тума­ка­ми?

Из Моск­вы это­го не понять, а из Завол­жья – без малей­ших затруд­не­ний. Сын гра­фа, родив­ший­ся в доме пред­се­да­те­ля зем­ской упра­вы. Того само­го гра­фа, кото­рый спе­ци­аль­но при­ез­жал в Нико­ла­евск, что­бы (у)бить Бостро­ма. Вызы­вал его на дуэль, а полу­чив отказ, все-таки стре­лял в него, слу­чай­но встре­тив на желез­но­до­рож­ной стан­ции Безен­чук. Про­дол­жать? Пожа­луй, остав­лю для сле­ду­ю­ще­го «худо­же­ствен­но-исто­ри­че­ско­го рома­на».

А пока вер­нусь к тол­стов­ским мас­кам. Какую кни­гу о Тол­стом ни возь­ми, сей­час же ста­но­вит­ся понят­но, что она не о Тол­стом, а об одной или несколь­ких наде­тых им на себя мас­ках. Не мино­ва­ла эта судь­ба и роман Дмит­рия Ага­ла­ко­ва, от кото­ро­го, как мне пред­став­ля­ет­ся, наш коло­бок ушел с искус­ством и азар­том: доста­точ­но про­честь, напри­мер, доволь­но-таки пафос­ный финал рома­на о Чрез­вы­чай­ном съез­де Сове­тов, выступ­ле­нии Моло­то­ва, том же самом «Хле­бе».

Но это все-таки не беда. Это, как пишут в отзы­вах на дис­сер­та­ции, «сомне­ния, вызван­ные осно­ва­тель­но­стью дис­сер­та­ци­он­но­го иссле­до­ва­ния».

***

А вот теперь о бедах. Уже на облож­ке ново­го рома­на рядом с фото­гра­фи­я­ми само­го Тол­сто­го, его мате­ри и отчи­ма чита­тель уви­дит лицо… пер­во­го мужа сест­ры Алек­сея Нико­ла­е­ви­ча. Как он тут ока­зал­ся? Когда-то Юрий Оклян­ский в самом деле спу­тал офи­це­ра Рах­ма­ни­но­ва с гра­фом Тол­стым, уви­дев пер­во­го на сним­ке со стар­ши­ми сыно­вья­ми и доче­рью его сия­тель­ства. С тех пор про­шли десят­ки лет, ошиб­ка дав­ным-дав­но выяв­ле­на, и в экс­по­зи­ции наше­го музея мож­но уви­деть этот сни­мок с пра­виль­ной под­пи­сью. Увы, автор рома­на его не уви­дел.

Даль­ше – боль­ше. Из анно­та­ции на обо­ро­те титуль­но­го листа чита­тель узна­ет, что родил­ся Алек­сей Тол­стой 29 октяб­ря (а не декаб­ря, как на самом деле). Вер­нув­шись от Бостро­ма к мужу, гра­фу Тол­сто­му, ее сия­тель­ство яко­бы «оста­ви­ла детей на мамок и нянек», а сама отпра­ви­лась с Нико­ла­ем Алек­сан­дро­ви­чем в Север­ную сто­ли­цу. В дей­стви­тель­но­сти же, в самом деле вер­нув­шись (после пер­во­го побе­га из дома), А. Л. Тол­стая сде­ла­ла это толь­ко ради детей, с кото­ры­ми и жила в Петер­бур­ге, поста­вив гра­фу усло­вие, что отныне они видят­ся и обща­ют­ся толь­ко как роди­те­ли, но не как муж и жена.

И мно­го рань­ше, едва став женой Тол­сто­го, Алек­сандра Леон­тьев­на не гуля­ла с ним по Ели­сей­ским полям, как утвер­жда­ет­ся в романе. Марш­рут их сва­деб­но­го путе­ше­ствия хоро­шо изве­стен и про­ле­гал через Мюн­хен и Ниц­цу, а Пари­жа там не было в помине. И имен­но в этом сва­деб­ном путе­ше­ствии моло­дая гра­фи­ня забе­ре­ме­не­ла и роди­ла пер­вен­ца, но не Алек­сандра, как сле­ду­ет из рома­на (он родит­ся через несколь­ко лет и будет тре­тьим ребен­ком), а Лизу, кото­рую в семье чаще назы­ва­ли Лилей. Впро­чем, здесь чита­те­лю при­дет­ся совсем нелег­ко, так как уже через три стра­ни­цы «пер­ве­нец» Алек­сандр вдруг зай­мет в романе свое закон­ное – тре­тье по сче­ту – место.

Хутор Сос­нов­ка, рас­по­ло­жен­ный авто­ром рома­на в два­дца­ти вер­стах от горо­да, как ни кру­ти, рас­по­ло­жен вер­стах в шести­де­ся­ти от горо­да губерн­ско­го (Сама­ры) и при­мер­но в семи­де­ся­ти от уезд­но­го (Нико­ла­евск). Почти два дня на лоша­дях, с ночев­кой по пути.

Сос­нов­ке не повез­ло осо­бен­но или повез­ло – как посмот­реть, мож­но ведь как в песне: «Всё, что было не со мной, пом­ню». В кон­це 1882 года Алек­сандра Леон­тьев­на ходит в романе по сво­е­му натоп­лен­но­му дому в цен­тре кро­шеч­но­го име­ния Сос­нов­ка. Но в кон­це это­го само­го 82-го года она ходи­ла по арен­ду­е­мо­му Бостро­мом дому в Нико­ла­ев­ске, а в Сос­нов­ке еще нече­го было и топить. В «кро­шеч­ное име­ние» Тол­стая с Бостро­мом и малень­ким сыном при­е­дет толь­ко осе­нью 83-го года, когда ребен­ку испол­нит­ся уже десять меся­цев, и жить они будут в сосед­ней Утев­ке, пото­му что дом в цен­тре име­ния толь­ко достра­и­вал­ся. А вот уехал Алек­сей Тол­стой из Сос­нов­ки не в 96‑м, как пишет автор рома­на, а в 97‑м, посту­пив не в гим­на­зию, как в романе, а в реаль­ное учи­ли­ще в Сыз­ра­ни, отку­да через год пере­вел­ся в самар­ское реаль­ное же.

Сама­ре не повез­ло тоже. Здесь, как утвер­жда­ет­ся в романе, А. А. Бостром «купил боль­шой двух­этаж­ный дере­вян­ный дом». Поми­луй­те! Он купил город­скую усадь­бу, кото­рая состо­я­ла из двух дере­вян­ных двух­этаж­ных домов и одно­го камен­но­го фли­ге­ля, а «в июль­ские дни 1906 года», когда, как пишет автор рома­на, у 24-лет­не­го гра­фа, нахо­дя­ще­го­ся в Гер­ма­нии, «заще­ми­ло серд­це», а «в дале­кой Рос­сии, в Сама­ре, уми­ра­ла его мать», граф нахо­дил­ся в этой самой Сама­ре, о чем поз­же подроб­но рас­ска­зал в очер­ке «Непо­сти­жи­мое». И было ему в это вре­мя не 24, а 23 года.

С циф­ра­ми в романе – отдель­ная исто­рия. «В самом нача­ле 1908 года Тол­стой узнал о смер­ти сво­е­го трех­лет­не­го сына Юроч­ки»: Юроч­ка родил­ся в 1903‑м, то есть в 1908‑м ему было все-таки пять лет. Кста­ти, в романе малень­ко­го Юроч­ку, «сми­рив­шись», вос­пи­ты­ва­ют роди­те­ли Тол­сто­го, хотя в дей­стви­тель­но­сти вос­пи­ты­ва­ли его не они, а роди­те­ли жены Алек­сея Нико­ла­е­ви­ча. Что же до дру­гих деда и баб­ки, то они вну­ка почти и не виде­ли, так как Рожан­ские (тесть и теща А. Н.) вско­ре пере­еха­ли из Сама­ры в Казань, уве­зя с собой вну­ка.

«У меня в дет­стве, – гово­рит «роман­ный» Тол­стой, – была трав­ма луче­во­го нер­ва». Трав­ма слу­чи­лась летом 1901-го, когда ребен­ку Тол­сто­му было восем­на­дцать.

«А на мне двое детей! – бушу­ет писа­тель. – Федя и Никит­ка!» Про­пу­стим «Федю», кото­ро­го отчим назвал бы толь­ко Фефой, это семей­ные част­но­сти, но куда делась Мари­ан­на, родив­ша­я­ся в 1911‑м? Мари­ан­на, види­мо, не в счет, отец забы­ва­ет ее в романе не одна­жды. В интим­ном раз­го­во­ре с буду­щей женой Н. Кран­ди­ев­ской он не вспом­нил о ней тож. «У вас ведь тоже был ребе­нок», – гово­рит ему Ната­лия Васи­льев­на, имея в виду умер­ше­го Юроч­ку. Тол­стой мол­ча кива­ет: дескать, да, был. Ау, Мари­ан­на!

Но не было бы сча­стья, да несча­стье помог­ло: бла­го­да­ря этой самой кару­се­ли с циф­ра­ми жизнь писа­те­ля про­дли­лась на целый год. В романе он уми­ра­ет в воз­расте 63 лет, а в жиз­ни ему за месяц до смер­ти испол­ни­лось 62.

Встре­ча­ют­ся на стра­ни­цах рома­на и про­сто анек­до­ти­че­ские вещи:

«И вот они еха­ли с Юли­ей в поез­де «Сама­ра – Петер­бург» [они – это Алек­сей Тол­стой и его воз­люб­лен­ная, буду­щая жена, Юлия Рожан­ская. – М. П.]. Сиде­ли в сво­ем купе, дер­жа­лись за руки, смот­ре­ли в окно, цело­ва­лись, пили чай и вино, и вновь цело­ва­лись. Впе­ре­ди им откры­ва­лась новая – взрос­лая! – жизнь! Ника­ких роди­те­лей, ника­ких отцов неве­сты! Ника­ких предо­су­ди­тель­ных взгля­дов со сто­ро­ны сосе­дей! Сами себе хозя­е­ва! Сами себе цари и цари­цы! И денег пол­но к тому же.

– Мы в сво­бод­ном поле­те, чув­ству­ешь, Катю­ша? <…>

Катя радост­но засме­я­лась. Серд­це ее пело».

Кто такая Катя?

После такой вне­зап­ной мета­мор­фо­зы мож­но и не заме­тить, как жур­нал «Весы» пре­вра­ща­ет­ся в романе в весы («За веса­ми после­до­ва­ло при­гла­ше­ние…»), неболь­шой очерк Буни­на «Тре­тий Тол­стой» ста­но­вит­ся «кни­гой», а пер­вым в спис­ке источ­ни­ков, исполь­зо­ван­ных для рабо­ты над кни­гой, ока­зы­ва­ет­ся «архив Тол­стых». Как архи­ви­сту и музей­щи­ку мне было бы небезын­те­рес­но знать, какой имен­но архив Тол­стых – мос­ков­ский? Там их три: в ИМЛИ, в РГАЛИ и в Гослит­му­зее. Самар­ский? Питер­ский? Исполь­зо­ван как, на каких осно­ва­ни­ях, в каких объ­е­мах? Нель­зя ли – для зануд – хоть какой-нибудь шифр, номер фон­да или, не дай Бог, еди­ни­цы хра­не­ния?

***

Вот такая исто­рия. А точ­нее, самое ее нача­ло, пото­му что кни­га уже в биб­лио­те­ке и ждет там сво­е­го чита­те­ля, а может быть, уже и дожда­лась, а зав­тра сту­ден­ты будут пере­ска­зы­вать ее мне и моим кол­ле­гам на экза­ме­нах. Жур­на­ли­сты 29 октяб­ря поздра­вят в сво­их ста­тьях А. Н. Тол­сто­го с днем рож­де­ния, а посе­ти­те­ли музея будут пенять на экс­кур­си­ях, что музей­ные сотруд­ни­ки не зна­ют эле­мен­тар­ных вещей и пута­ют под­пи­си под фото­сним­ка­ми.

Миха­ил ПЕРЕПЕЛКИН

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та, стар­ший науч­ный сотруд­ник Самар­ско­го лите­ра­тур­но­го музея име­ни М. Горь­ко­го.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 16 (124), 2017, Октябрь