Медитация первого января о Самарском Реальном Училище

Куда пой­ти пат­ри­о­ту с ребен­ком пер­во­го янва­ря? Выбор оче­ви­ден — туда, где была в этот день про­воз­гла­ше­на Самар­ская губер­ния. Покло­нить­ся свя­тым местам. В Реаль­ное учи­ли­ще. Что­бы посмот­реть сквозь рух­нув­ший пото­лок в баг­ро­вое небо над Сама­рой, через 169 лет после того, как наш город стал сто­ли­цей губер­нии.

Целая жизнь в Самар­ском рай­оне учит искать пота­ен­ные тро­пы. Одна из них при­ве­ла нас с Ваней в огром­ный зако­ло­чен­ный дом на ули­це Обо­ро­ны. Оглу­ша­ю­щая тиши­на. Шаг сквозь выби­тую дверь — и январь 2020 рас­се­ял­ся, как мираж.

Вре­мя исчез­ло. 170 лет исто­рии рас­тво­ри­лись разом в густой тиши. Толь­ко сумер­ки слег­ка колы­ха­лись. Ощу­ти­мо­сти тиши­ны не выдер­жал Ваня: так тихо тут, а рань­ше десят­ки — запнул­ся, засо­мне­вав­шись — а может сот­ни голо­сов уче­ни­ков зву­ча­ло. Гром­ко было. Тиши­на пре­вра­ти­лась в без­мол­вие и повис­ла, погло­тив край­ний звук вани­ных слов.

Нет, не десят­ки, не сот­ни, тыся­чи голо­сов здесь зву­ча­ло, Ваня! Пол­ве­ка реаль­но­го, потом суво­ров­ское, потом — воен­но-мед. Тыся­чи звон­ких маль­чи­шек. И такая тиши­на.

Но как толь­ко с лест­ни­цы мы сту­пи­ли в кори­дор под нога­ми загро­хо­та­ло желе­зо, заскри­пел гип­со­кар­тон, захру­сте­ло стек­ло. Все эпо­хи, без раз­бо­ра, вся боль­шая исто­рия слав­но­го дома ста­ли мусо­ром. Тру­ха эпох.

Папа, что это? Све­чу теле­фо­ном. На полу огром­ная трех­мет­ро­вая створ­ка сто­лет­ней две­ри ар-деко. Мы вхо­дим в цер­ковь. В Сама­ре — един­ствен­ная извест­ная мне домо­вая цер­ковь. И дом тот пуст. На полу снег. Но тут живет Бог.

Пото­му что я вдруг услы­шал эти тыся­чи голо­сов. Сна­ча­ла как огром­ную неви­ди­мую пти­чью стаю где-то под потол­ком. Тихий как шепот щебет птен­цов. Я слы­шал сра­зу и одно­вре­мен­но всех кто учил­ся здесь. Сме­ял­ся, молил­ся, бра­нил­ся, отве­чал урок, жил.

Пер­вым я рас­слы­шал голос дяди Жени. Еще тогда не дяди, не пси­хо­ло­га и нар­ко­ло­га, извест­но­го на весь Куй­бы­шев, а моло­до­го кур­сан­та воен­ме­да Евге­ния Суль­ди­на. И голос его юный и звон­кий рвет­ся сквозь вре­мя. Как, я рад что ты жив, дядя Женя!

И вто­рой голос вдруг зазву­чал, неожи­дан­но-жен­ский здесь. Моя класс­ная фран­цу­жен­ка, она пре­по­да­ва­ла в суво­ров­ском, сра­зу после окон­ча­ния педа. А кто отве­ча­ет ей, путая вре­ме­на и окон­ча­ния? Але­ша Тол­стой, не крас­ный еще и даже не граф. Через годы он будет с бла­го­дар­но­стью вспо­ми­нать эти уро­ки в эми­грант­ском Пари­же.

А вот Коля Семе­нов — буду­щий Нобе­лев­ский лау­ре­ат — дела­ет пер­вый доклад по физи­ке, и слы­шен обод­ря­ю­щий голос его учи­те­ля Вла­ди­ми­ра Ива­но­ви­ча Кар­ми­ло­ва — выда­ю­ще­го­ся педа­го­га и уче­но­го.

Чем даль­ше эпо­ха, тем слож­нее рас­слы­шать отдель­ный голос, но вот он — глу­хой, но твер­дый бари­тон пер­во­го губер­на­то­ра Вол­хов­ско­го. Чита­ет высо­чай­ший указ об откры­тии Самар­ской губер­нии.

И голос сена­то­ра Пере­вер­зе­ва: «Мило­сти­вые госу­да­ри! Откры­тие новой губер­нии есть тор­же­ство новых мило­стей Авгу­стей­ше­го наше­го Монар­ха. Дав­но ли назна­чен­ная для Самар­ской губер­нии стра­на слы­ла здесь Ураль­ской сте­пью, небез­опас­ной для мир­но­го путе­ше­ствен­ни­ка? Дав­но ли без­дом­ность и дикое коче­вье усту­пи­ли здесь место осёд­ло­сти, зем­ле­де­лию и домо­вод­ству?»

Домо­вод­ство — дав­но. Ваня чер­тит сле­да­ми на сне­гу пен­та­грам­мы. Снег зано­сит в выби­тые окна. Я тихо молюсь в такт незри­мо­му хору. Что­бы в этой церк­ви сно­ва слу­жи­ли. Папа, а зачем эта ком­на­та? Мы сей­час с тобой нахо­дим­ся за алта­рем, в свя­тая свя­тых, сюда могут толь­ко свя­щен­ни­ки захо­дить. В этой ком­на­те они гото­ви­лись к служ­бе. Гото­вы на все­гда.

Выхо­дим из церк­ви и по оскол­кам сер­дец и судеб идем искать зал. Место, где про­воз­гла­си­ли губер­нию, в кото­рой мы живем. Но зал исче­за­ет. В тем­не­ю­щем кори­до­ре с потол­ка сви­са­ет увяд­ший арм­стронг, мы загля­ды­ва­ем в каж­дую дверь — зала нет. Может, пере­пу­та­ли этаж? Под­ня­лись выше и в таком же кори­до­ре откры­ва­ли две­ри, но зал усколь­зал. Пока мы иска­ли его.

У дома с голо­са­ми тыся­чи маль­чи­шек сей­час мало гостей и, конеч­но, он ску­ча­ет. Да и нелов­ко ему за нынеш­нее состо­я­ние зала, с огром­ным спис­ком золо­тых выпуск­ни­ков, про­ва­лен­ным потол­ком и небом, крас­ным как глаз. Как толь­ко мы пре­кра­ща­ем поис­ки, я вижу зал в бли­жай­шей откры­той две­ри, но внутрь не захо­жу. Дом наиг­рал­ся.

Да вам и не этот зал нужен — при­но­сит мне в голо­ву мысле­фра­зу. Ведь зда­ние толь­ко в кон­це XIX века так пере­стро­и­ли. До это­го дом фон Маке был намно­го скром­ней. Зна­чит и зал, в кото­ром про­воз­гла­си­ли губер­нию где-то в самой ста­рой части. Мы идем по кори­до­ру, мед­лен­но тону­ще­му во тьме. И вот она, Ком­на­та!

В каж­дом маги­че­ском доме есть ком­на­та, испол­ня­ю­щая жела­ния. Сквозь при­от­кры­тую дверь льет­ся мяг­кий розо­вый свет. Ваня захо­дит внутрь и тут же скло­ня­ет­ся к полу — он зава­лен ста­ры­ми кни­га­ми — совет­ски­ми учеб­ни­ка­ми бое­вой и вра­чеб­ной магии, пыль­ны­ми 8 мил­ли­мет­ро­вы­ми кино­плен­ка­ми, тет­ра­дя­ми и тле­ном.

Это она. Но я не вхо­жу внутрь. Ниче­го не гово­рю Ване, кото­рый пыта­ет­ся раз­гля­деть хоть что-то на ста­рой плен­ке. Мисти­че­ский свет, раз­ли­тый по ком­на­те — крас­ный све­то­фор, про­би­ва­ю­щий­ся сквозь про­рез в бане­ре, закры­ва­ю­щем дом сна­ру­жи. Пой­дем отсю­да, Ваня! Я раз­во­ра­чи­ва­юсь и кра­ем гла­за обра­щаю вни­ма­ние — циф­ры, меня­ют­ся над крас­ным све­том. 19… 20… Пора воз­вра­щать­ся. В свой год и век.

Мое един­ствен­ное жела­ние для ком­на­ты неис­пол­ни­мо. Я хочу, что­бы в этот дом вер­ну­лась жизнь, а, зна­чит, ком­на­та исчез­ла. Сно­ва ста­ла залом, учеб­ным каби­не­том, малень­ким закут­ком — тай­ным убе­жи­щем шко­ля­ров. Это един­ствен­ное жела­ние, кото­ро­го она не может испол­нить, хотя и сама меч­та­ет о том же.

Мы выхо­дим нару­жу. Через 170 лет и 45 минут. Урок окон­чен. И на нем мы сно­ва узна­ли, что зна­чит «реаль­ное».

Кол­лаж создан искус­ствен­ным интел­лек­том теле­фо­на Honor, без уча­стия чело­ве­ка.