Прекрасный текст про прекрасный Саранск

Кто такой Воло­дя Липи­лин? Даже и не знаю, как на этот вопрос отве­тить. Пре­крас­ный писа­тель, жур­на­лист, сти­лист, наблю­да­тель — всё не то. Не опи­сы­ва­ет и малой части его талан­та, ни кап­ли не гово­рит о бес­край­нем лич­ном оча­ро­ва­нии. Для меня Воло­дя Липи­лин — тот тип рус­ско­го твор­ца, кото­рый ярче все­го вопло­тил­ся в Васи­лии Шук­шине. Я их не срав­ни­ваю. Про­сто тесто одно. Мы рабо­та­ли вме­сте, ого, уже десять лет назад, и я все­гда зави­до­вал и вос­хи­щал­ся его уме­ни­ем обле­кать свое виде­ние мира в понят­ные это­му миру сло­ва. Поэто­му, с огром­ней­шим удо­воль­стви­ем, я попро­сил Воло­дю напи­сать текст для “Дру­го­го горо­да”. Изви­ни­те за мелоч­ность, очень сове­тую тем кто дает и тем, кто полу­ча­ет “Золо­тые перья” про­чи­тать этот текст и

***

Гово­рят, глу­по воз­вра­щать­ся в места, где ты был когда-то по-насто­я­ще­му счаст­лив. Но я так делаю. Посто­ян­но. И совсем не для того, что­бы соп­ли поже­вать: мол, та жизнь не вер­нет­ся уже вове­ки. Не вер­нет­ся, понят­но. Но там оби­та­ют люди непо­пра­ви­мо люби­мые, теща и вело­си­пед. А еще, конеч­но, дво­ры, рай­о­ны, запа­хи. Все это мы, сва­лив­шие когда-то отту­да, назва­ли лекар­ствен­ным сред­ством «мор‑2″. И когда пас­куд­но, даже про­стые вос­по­ми­на­ния об этом горо­де дей­ству­ют как таб­лет­ка.

Я не родил­ся в Саран­ске, я туда пона­е­хал. Из город­ка Крас­но­сло­бод­ска, что в ста кило­мет­рах. Мне и сей­час нра­вит­ся при­ез­жать туда ран­ним утром, жела­тель­но поез­дом. Купол вок­за­ла туск­ло све­тит­ся. Эмо­ции и чув­ства тут на пре­де­ле, в кон­цен­тра­те. Ожив­шие пер­со­на­жи из собра­ний сочи­не­ний Буни­на и Чехо­ва, Пеле­ви­на и Тол­сто­го вос­кре­са­ют с убий­ствен­ной прав­до­по­доб­но­стью. Мусо­лят газе­ты, пря­чут носы в шине­ли. Холо­док про­бе­га­ет по загрив­ку от узна­ва­е­мо­сти.

По само собой сло­жив­шей­ся когда-то тра­ди­ции пер­вым делом надо загля­нуть к дру­гу сит­но­му Гене. Он живет непо­да­ле­ку — рель­сы под окном. У него мы часто кан­то­ва­лись, уез­жая куда-то на ноч­ных поез­дах. Сиде­ли, пили пиво. И так ста­но­ви­лось порой хоро­шо, что и надоб­ность в путе­ше­ствии каза­лась не такой уж необ­хо­ди­мой. И вро­де мож­но и зав­тра поехать. Или дня через два. Но к вок­за­лу мы все-таки шли. Потом дела­ли из биле­тов само­ле­ти­ки и запус­ка­ли их с желез­но­до­рож­но­го моста. А сами отправ­ля­лись про­дол­жать раз­го­вор.

«Счаст­лив или про­сто молод каж­дый тре­тий либо пятый, и тан­цу­ет шум­ный город, на кре­сте вес­ны рас­пя­тый», — пел покой­ный уже саран­ский поэт и наш друг Вик­тор Миш­кин.

Нынеш­ний Гена нерв­ный. Он май­ор поли­ции. Шко­лу окон­чил с золо­той меда­лью, англий­ский от зубов, два года даже хотел быть жур­на­ли­стом, учил­ся с нами в одной груп­пе. Потом забил. Уехал в Чеч­ню.

Пер­вые пол­ча­са мы тыка­ем вил­ка­ми в ско­во­род­ку с жаре­ным кар­то­фе­лем. Поча­тая бутыл­ка оте­ка­ет круп­ной сле­зой.

Мы — не пью­щие. Мы — увле­ка­ю­щи­е­ся.

Пер­вые пол­ча­са я слу­шаю, как Гена нена­ви­дит все эти пон­ты, несов­ме­сти­мые с зар­пла­той насе­ле­ния, пока­зу­ху в горо­де. Что биз­нес здесь воз­мо­жен толь­ко на уровне ИП, что все осталь­ное толь­ко с раз­ре­ше­ния фами­лии. А те, кто близ­ки чуда­чат так, что ника­кой Москве не сни­лось. Удель­ное, блин, гово­рит, кня­же­ство.

Я отве­чаю, что так вез­де, и надо про­сто выбрать. Либо поехать туда, где, как тебе кажет­ся луч­ше, либо как-то с собою дого­во­рить­ся. Что чело­век, кото­рый хает место, в кото­ром живет, сам в сущ­но­сти дурак. Что все речи все­гда само­об­ли­чи­тель­ны. А он про­сто нытик.

Нам так мож­но. Мы ж дру­зья.

Потом я иду к теще. Она накры­ва­ет стол и мы мир­но бесе­ду­ем. Быва­ет, до вече­ра.

Теща — осе­тин­ка, выро­шая в Баку­ри­а­ни. В Саранск при­е­ха­ла сту­дент­кой. Сорок с лиш­ним лет отра­бо­та­ла в шко­ле учи­те­лем по лите­ра­ту­ре. Когда нача­лись гоне­ния на осе­тин в Гру­зии, она пере­вез­ла в при­го­род Саран­ска роди­те­лей. Отец все не мог никак при­вык­нуть к тому, сколь­ко же там зем­ли, на кото­рой мож­но рабо­тать и рабо­тать.

Теща чело­век тоже жад­ный до жиз­ни, пишет сти­хи, ста­вит спек­так­ли, и у нее есть уди­ви­тель­но корот­кий для кав­каз­ских засто­лий, но емкий тост. Она под­ни­ма­ет бокал и с лег­ким акцен­том про­из­но­сит:

— Фпе­ред!

Поут­ру (если лето) я выво­ла­ки­ваю с бал­ко­на вело­си­пед-тан­дем и совер­шаю вояж по зна­ко­мым ули­цам. Весь город даже на вело­си­пе­де мож­но объ­е­хать часа за два. Но мне спе­шить неку­да. У меня два дра­го­цен­ных дня впе­ре­ди.

Вро­де был недав­но, а едешь и не узна­ешь. Вме­сто зда­ния соцур­ба­низ­ма — вос­тор­жен­ный, изоби­лу­ю­щий солн­цем хай­тек, гла­зам от стек­ла боль­но.

Вот глав­ный кор­пус Мор­дов­ско­го госу­ни­ве­ра. Когда-то он казал­ся небо­скре­бом, из читаль­но­го зала биб­лио­те­ки мож­но было наблю­дать за заез­да­ми како­го-нибудь Пола Ола­фа Сире­ни­у­са на мото­цик­ле по льду ста­ди­о­на «Све­то­тех­ни­ка». На месте ста­ди­о­на теперь какой-то испо­лин­ский недо­стро­ен­ный Коли­зей. Глав­ный кор­пус изда­ле­ка тужит­ся напом­нить тот, что на Воро­бье­вых горах. Выхо­дит кра­си­во, кос­ми­че­ски и неле­по. Гра­нит­ный Нико­лай Пла­то­но­вич Ога­рев (уро­же­нец тер­ри­то­рии, став­шей мор­дов­ской), кото­рый на тех самых горах раз­бу­дил Гер­це­на, а у глав­но­го кор­пу­са встре­чал дро­жа­ще­го и назна­чал сви­да­ния барыш­ням, упразд­нен в голу­бые ели. А вот и арка с веч­ны­ми сквоз­ня­ка­ми, ныр­нув в кото­рую видишь четы­рех­этаж­ку, и выра­же­ние «тре­пет охва­ты­ва­ет» ходит тут пеш­ком по серд­цу. Это фил­фак. Лет десять назад его окру­жа­ли шумя­щие топо­ля, чуть поодаль гото­ви­лась к стар­ту, но нико­гда не уле­та­ла раке­та в дет­ском саду, спра­ва были кусты сире­ни и пова­лен­ное дере­во, на кото­ром вти­ха­ря поку­ри­ва­ли девуш­ки, пости­га­ю­щие любовь к сло­ву. И не толь­ко.

Теперь вме­сто дере­ва — Дом куль­ту­ры и искусств тоже в стек­ле, вме­сто дет­са­да — сту­ден­че­ский бас­сейн.

Уса­жи­ва­ешь­ся на сту­пень­ку — и не надо никих спец­ма­ни­пу­ля­ций, чтоб пере­не­стись в ту жизнь. Выхо­дит кош­ка как буд­то та же, кото­рую мы зва­ли Вон­не­гут. Я курю, и она не пере­чит.

1993 год. Отчет­ли­во теп­лый июнь. Вла­га на ладо­нях по желоб­кам линий судь­бы и жиз­ни. Уже тогда жур­на­ли­стов в рес­пуб­ли­ке было боль­ше, чем инфор­ма­ции. И груп­пу наби­ра­ли все­го одну, 25 чело­век. А жела­ю­щих было раз в десять боль­ше. Кво­та выгля­де­ла так: 8 рус­ских, 8 морд­вы-мок­ша, 8 морд­вы-эрь­зя и 1 тата­рин. Поче­му тата­рин один, для меня до сих пор тай­на. На место этни­че­ской еди­ни­цы у нас пре­тен­до­ва­ли 4 морд­ви­на эрзи. Они были смуг­лые, ску­ла­стые и в гла­зах кони воро­ные. А язык и не важен был. Боль­шая часть насе­ле­ния его вооб­ще не зна­ла. Толь­ко в отда­лен­ных реги­о­нах счи­та­ли, раз Мор­до­вия — то все пого­лов­но там шпа­рют по угро-финн­ски.

Это было беше­но счаст­ли­вое вре­мя.

Так полу­чи­лось, что пре­по­да­ва­те­ля­ми на отде­ле­нии жур­на­ли­сти­ки слу­жи­ли спе­ци­а­ли­сты из Пите­ра. То ли были они в твор­че­ской ссыл­ке, то ли в без­воз­мезд­ной арен­де.

Но, так или ина­че, на семи­на­рах мы устра­и­ва­ли такие пре­ния по тру­дам Бах­ти­на (кото­рый, кста­ти, когда-то тоже рабо­тал в этом вузе), Роза­но­ва, Соло­вье­ва, что мел у дос­ки трес­кал­ся, в рамах стек­ла сте­ка­ли.

Мы были бла­го­род­но бед­ны, но внут­ренне сво­бод­ны. Так ред­ко быва­ет. Почти нико­гда.

Наши одно­курс­ни­цы, напри­мер, мог­ли запро­сто напи­сать англи­чан­ке запис­ку: «Про­шу меня сего­дня не спра­ши­вать в свя­зи с бур­но про­ве­ден­ной ночью». А англи­чан­ка пере­во­ра­чи­ва­ла бумаж­ный кло­чок и на обо­ро­те под­ма­хи­ва­ла: «Милая, моя ночь была куда бур­нее. Про­сто поверь. Так что – sorry».

Созда­ва­лись газе­ты, тре­ща­ли по швам сте­рео­ти­пы. С тем же задо­ром, с каким писа­ли о появив­ших­ся тогда бом­жах, мы писа­ли репор­та­жи о мили­цей­ском про­из­во­ле. В 1995 году газе­та «Сто­ли­ца С» вме­сте с Еле­ной Бон­нэр полу­чи­ла меж­ду­на­род­ный приз «Хру­сталь­ный гло­бус» за сво­бо­ду сло­ва.

Целый день мы бро­ди­ли по пло­див­шим­ся со страш­ной силой биз­не­сме­нам, поэтам, худож­ни­кам, езди­ли в коло­нии Дуб­равла­га. А ночью раз­го­ня­ли сон по длин­ным кори­до­рам ездой на вели­ках, а потом на 286‑х айби­э­мах стро­чи­ли. Конеч­но, все было манер­ни­ча­ньем, сти­лем неко­ей «недо­ли­те­ра­ту­ры». Одна­ко уже через три часа после выхо­да газе­ту невоз­мож­но было купить.

Едешь даль­ше, вме­сто убо­гень­ко­го серо­го пря­мо­уголь­ни­ка город­ско­го Дома куль­ту­ры теперь вну­ши­тель­ный Театр опе­ры и бале­та. За ним — рекон­стру­и­ро­ван­ная филар­мо­ния, обнов­лен­ный музей Эрь­зи, кото­рый дей­стви­тель­но стал шикар­ным и по-евро­пей­ски удоб­ным. Каж­дое лето пря­мо перед ним про­хо­дит биен­на­ле скуль­пто­ров. Мужи­ки и дамы в фар­ту­ках в шикар­ной пыли­ще отсе­ка­ют от кам­ней лиш­нее.

Пожа­луй, нет в цен­тре горо­да зда­ния, кото­ро­го не кос­ну­лась рука стро­и­те­лей за послед­ние 15 лет.

Элек­то­рат (мас­со­вый) про­тив пере­дел­ки того или ино­го «архи­тек­тур­но­го ансам­бля» не воз­ра­жал. Тем более что ника­ко­го ансам­бля или ред­ких памят­ни­ков, стро­го гово­ря, и не было.

Саран­ску все­гда при­су­ща была аура эда­ко­го горо­да сель­ско­го, про­сто­душ­но­го. Да он и горо­дом ‑то стал по сути в 50 – 60‑е. До того креп­ко ходил в зва­нии «уезд­ной дыры» Пен­зен­ской губер­нии. Само собой, тра­ди­ций, дина­стий круп­ных тоже не наблю­да­лось.

Нача­ло построй­ки остро­га-кре­по­сти Саранск дати­ру­ет­ся 1641 г. В осно­ве топо­ни­ма Саранск лежит сара — сло­во, отно­ся­ще­е­ся к фин­но-угор­ско­му фон­ду лек­си­ки, уна­сле­до­ван­ное обще­мор­дов­ским язы­ком в фор­мах сар/​сара/​сур/​сура «ветвь», «раз­ветв­ле­ние, раз­вил­ка». В таком зна­че­нии оно сохра­ни­лось и в дру­гих род­ствен­ных язы­ках: фин. saara «раз­ветв­ле­ние», joehaara «рукав реки», кр. шуа­ра «раз­вил­ка», вепс. sara «раз­ветв­ле­ние», саам. суурр «ветвь, раз­вил­ка». Дру­гая вер­сия гла­сит, что Саранск полу­чил свое имя от назва­ния уро­чи­ща, отку­да река Саран­ка берет свое нача­ло — Сараз­курт (вирь сараз «тете­рев» + курт «куст», букв. «место сбо­ра тете­ре­вов»). Уче­ный-путе­ше­ствен­ник Петер­сон вооб­ще пола­гал, что назва­ние про­ис­хо­дит от татар­ско­го » сара» — «жел­тый» или заран: «…саран­ская мест­ность мог­ла быть назва­на от мно­же­ства жел­тых цвет­ков, кото­рые и ныне изобиль­но покры­ва­ют низ­мен­ность по бере­гам рек Тав­лы и Инса­ры око­ло Саран­ска, но есть и дру­гое татар­ское сло­во, в кото­ром более явствен­но слы­шит­ся имя горо­да, это заран, что озна­ча­ет «зло­вред­ный». Если имя горо­да про­изо­шло от это­го сло­ва, то, веро­ят­но, пото­му, что низ­мен­ная и болот­ная мест­ность, при­мы­ка­ю­щая к горо­ду в ста­ри­ну осо­бен­но сла­ви­лась жесто­ки­ми и упор­ны­ми лихо­рад­ка­ми».

В 1930 году тер­ри­то­рию выде­ли­ли в авто­но­мию и назва­ли МАССР. Саранск при­об­рел ста­тус сто­ли­цы рес­пуб­ли­ки. Спер­ва вой­на, потом реа­би­ли­та­ция, и толь­ко после он начал по-насто­я­ще­му при­рас­тать про­вин­ци­ей. А кто же при­е­хал туда? Моло­дежь, знав­шая, по чем палоч­ка адско­го тру­до­дня в кол­хо­зе. В горо­де, конеч­но, тоже надо было вка­лы­вать. Стро­и­лись заво­ды и «хру­щев­ки». Но туа­лет уже не на ули­це, ходят трол­лей­бу­сы, а вече­ром мож­но куда-то пой­ти и не обя­за­тель­но в клуб. Чело­ве­ка все устра­и­ва­ло, люди были задор­ны и доб­ры. Они были из одной сре­ды, и пото­му понят­ны друг дру­гу. Делить пока было совер­шен­но нече­го.

Дом печа­ти с круг­лы­ми в три чело­ве­че­ских роста кон­струк­ти­вист­ски­ми окна­ми. Таким он был когда-то. Сего­дня та самая толь­ко короб­ка, рас­кры­тая кни­га, бук­вы есть, а вол­шеб­ство от них как-то исчез­ло. А когда-то там на чер­да­ке мы устра­и­ва­ли сво­е­го рода бар, и назва­ние ему при­ду­ма­ли поэ­тич­ное «Не рыгай». Жгли кост­ры напе­ре­кор пожар­ным, жари­ли хлеб на пру­ти­ках и деше­вые сосис­ки.

Фото­граф-масто­донт Юрий Нико­ла­е­вич заха­жи­вал к нам в пря­мом смыс­ле на ого­нек.

Одна­жды он при­во­лок неви­дан­ную рос­кошь — кило­грамм пять мяса. Мы вооду­шев­лен­но изжа­ри­ли его, а фото­граф дождал­ся, когда про­гло­тим, спро­сил:

— Как песик?

Чув­стви­тель­ные кри­ти­кес­сы зажа­ли рты, побе­жа­ли по углам. Может, с тех пор и появи­лось назва­ние? При­чем никто так и не узнал, пошу­тил он или на пол­ном серье­зе мы тогда на жур­на­ли­сти­ке эту соба­ку съе­ли.

Кто толь­ко не заха­жи­вал к нам туда! Бог весть отку­да взяв­ши­е­ся в Саран­ске вымыш­лен­ные дру­зья Высоц­ко­го, Вене­дик­та Еро­фе­е­ва, какие-то негры с сак­со­фо­на­ми, буду­щие архи­тек­то­ры, исто­ри­ки, дей­ству­ю­щие бан­ди­ты, жур­на­ли­сты. Жур­на­ли­сты хле­ста­ли яблоч­ное вино по 9 тысяч 500 руб­лей бутыл­ка и заку­сы­ва­ли его жаре­ны­ми про­тив­ны­ми каш­та­на­ми. Бан­ди­ты пили вод­ку «Абсо­лют» и заку­сы­ва­ли теля­чьи­ми язы­ка­ми. Жур­на­ли­сты шли после писать тек­сты и гулять с соба­ка­ми. Бан­ди­ты еха­ли на «стрел­ки» и гуля­ли с баба­ми.

Впро­чем, неред­ко они меня­лись места­ми. Да что гово­рить: и те и дру­гие запро­сто мог­ли стать либо пре­зи­ден­та­ми какой-нибудь фир­мы, либо покой­ни­ка­ми.

В общем, тот круг наш был сво­е­го рода кру­гом питер­ско­го «Сай­го­на». Где мож­но было быть кем угод­но. Вытво­рять, что в баш­ку взбре­дет. Но глав­ным во всем этом оста­ва­лась фра­за, при­пи­сы­ва­е­мая нами Джо­ну Лен­но­ну: Life is love («Жизнь есть любовь»). При­чем любовь к чему, не уточ­ня­лось.

Несмот­ря на бур­ля­щую, рья­ную жизнь, собы­тия порой рос­сий­ско­го уров­ня, Саранск не пере­ста­вал быть сель­ским. И немнож­ко лагер­ным. При­су­щие этой касте хит­рость, отча­ян­ность и упор­ство, состав­ля­ли хариз­му саран­ча­ни­на и про­сти­ра­лись дале­ко за пре­де­лы рес­пуб­ли­ки еще дол­го.

— Здрав­ствуй­те, мы из Мор­до­вии.

— А че так сра­зу с поро­га угро­жать-то?

При всем при этом в девя­но­стые-нуле­вые в горо­де вырос, созрел нехи­лый пласт пре­крас­ных спе­ци­а­ли­стов. Напри­мер, во мно­гих мос­ков­ских изда­ни­ях суще­ству­ют целые код­лы, кото­рые внут­ри редак­ций име­ну­ют «мор­дов­ски­ми». В Пра­ге есть квар­тал с эрзян­ски­ми худож­ни­ка­ми, в Сили­ко­но­вой долине целая гроздь баш­ко­ви­тых кре­а­тив­ных айтиш­ни­ков.

Фон­тан-оду­ван­чик у Дома финан­сов, поч­та, музу­чи­ли­ще, книж­ный на углу Совет­ской пло­ща­ди. Дом рес­пуб­ли­ки. Око­ло это­го дома все­гда рос­ли рос­кош­ные розы. А у нас все­гда были зна­ко­мые, у кото­рых мож­но было по-дру­же­ски арен­до­вать синие поли­няв­шие хала­ты и сека­тор. Мы при­хо­ди­ли с серьез­ным видом и про­ря­жа­ли план­та­ции. Один мой друг таким обра­зом стал жур­на­ли­стом. Его схва­ти­ла охра­на и отве­ла к тогдаш­не­му пер­во­му и един­ствен­но­му пре­зи­ден­ту (даль­ше уже был гла­ва). Пре­зи­дент был чело­век мяг­кий, про­ле­тар­ский, ходил в джин­сах Марий Эл, пиджа­ке и крос­сов­ках с тре­мя полос­ка­ми. Он пока­чал голо­вой и спро­сил:

— Спорт любишь?

-Да, — чест­но соврал мой друг.

— Вот, пой­дешь день­ги зара­ба­ты­вать, будешь в открыв­шей­ся недав­но газе­те про спорт писать.

Театр дра­мы, спуск к реке Саран­ке от него, где те же фото­гра­фы не чура­лись при­сесть на сту­пень­ках с чекуш­кой. Из закус­ки — бутыл­ка под­сол­неч­но­го мас­ла и спи­чеч­ный коро­бок соли. Ну и газе­та, конеч­но.

Юрий Нико­ла­е­вич отры­вал белые, нетро­ну­тые кег­лем поля, сма­чи­вал мас­лом, посы­пал солью и пред­ла­гал това­ри­щу.

— Чип­сы, на.

— Я это не буду, — воз­ра­жал кол­ле­га.

— Жри, чо ты, мы ж газет­чи­ки.

Парк име­ни Пуш­ки­на, заве­де­ние в виде шале под назва­ни­ем «Раки», каж­дый кло­чок зем­ли — кас­кад ассо­ци­а­ций. Сей­час по горо­ду рас­став­ле­ны чипо­ван­ные тро­туар­ные плит­ки, вста­ешь на такую, вклю­ча­ешь в мобиль­ни­ке Интер­нет и мож­но уви­деть, какой была эта мест­ность лет два­дцать назад.

Да, того горо­да уже нет и не будет. Но и тос­ки-печа­ли ни малей­шей. Все идет как идет. Катишь по ули­цам, ква­зи­мод­но отра­жа­ешь­ся в хай­те­ке, а навстре­чу див­ные барыш­ни. Про­гул­ка по сту­ден­че­ско­му это­му горо­ду в лет­ний день, как шество­ва­ние по кори­до­рам модель­но­го агент­ства. Все мно­го­об­ра­зие поволж­ских наци­о­наль­но­стей сме­ши­ва­ет­ся тут, на пери­фе­рии, кон­цен­три­ру­ет­ся и выгод­но пода­ет себя дам­ским, сног­сши­ба­тель­ным эффек­том.

Окра­ин­ные спаль­ные части оброс­ли по мест­ным мер­кам небо­скре­ба­ми. Девя­ти- и шестан­да­ца­ти­этаж­ки погло­ща­ют част­ный сек­тор, как сто­го­ло­вая гид­ра. А ведь еще недав­но, каких-то лет десять назад, на тени­стой ули­цы мож­но было застать мужи­ка с бая­ном и его супруж­ни­цу, выво­дя­щих «по диким сте­пям Забай­ка­лья» или мор­дов­ское что-нибудь, где ниче­го не пой­мешь, а серд­це как буд­то на каче­лях. Не, не празд­ник, про­сто вечер, чего не попеть после ржа­во­го тру­до­во­го буд­ня?

Нынеш­ний Саранск — это не какой-нибудь само­до­ста­точ­ный Ново­си­бирск или Ека­те­рин­бург, не гово­ря о Вла­ди­во­сто­ке. Он — пон­ту­ю­щий­ся, заком­плек­со­ван­ный тип, над наци­о­наль­ной при­над­леж­но­стью и этни­че­ски­ми повад­ка­ми кото­ро­го дол­гое вре­мя глу­ми­лись про­жи­ва­ю­щие тут же. Теперь он ком­пен­си­ру­ет это, с диким рве­ни­ем при­пи­сы­вая себе в зем­ля­ки то зна­ме­ни­тых хок­ке­и­стов, то акте­ров. И обя­за­тель­ным обу­че­ни­ем мор­дов­ско­му язы­ку в шко­лах. А псев­до­мос­ков­ские нахра­пи­стость, пока­зу­ху пози­ци­о­ни­ру­ет как уме­ние жить.

Або­ри­ге­ны тут при встре­че не пре­ми­нут щеголь­нуть фак­том, что здесь, в 13‑м реги­оне, одна их самых низ­ких зар­плат по стране. Но в раз­гар рабо­че­го дня чего-то не про­толк­нуть­ся у тор­го­вых цен­тров от нехи­лых ино­ма­рок, ресто­ра­ны к вече­ру заби­ты до отка­за.

У всех какой-то свой хит­рый шурум-бурум.

Одна­ко сто­ит потол­кать­ся в трол­лей­бу­сах, как с удив­ле­ни­ем обна­ру­жи­ва­ешь, что людей, у кото­рых в серд­це по-преж­не­му пре­ва­ли­ру­ет некий неглас­ный про­сто­душ­ный кодекс чести, все же куда боль­ше.

Собор фло­то­вод­ца пре­по­доб­но­го Федо­ра Уша­ко­ва. Чуть ниже – памят­ник пат­ри­ар­ху Нико­ну. Вид для открыт­ки. А недав­но тут сто­я­ли гости­ни­ца «Цен­траль­ная» и кино­те­атр «Октябрь». В нише перед вхо­дом отбра­сы­вал на сте­ну при­чуд­ли­вую тень баре­льеф вождя про­ле­та­ри­а­та. Тот же фото­граф Юрий Нико­ла­е­вич одна­жды сде­лал сни­мок, опуб­ли­ко­ван­ный потом сот­ня­ми ино­стран­ных агентств. Ленин был снят рыбьи гла­зом, в углу вид­не­лась афи­ша, на кото­рой аршин­ны­ми бук­ва­ми зна­чи­лось «По про­зви­щу Зверь».

Мы с това­ри­ща­ми хажи­ва­ли туда к кино­ме­ха­ни­ку Сер­гею Изра­и­ле­ви­чу. Пока кру­ти­лась боби­на, они с асси­стен­том Миро­ны­чем рас­кла­ды­ва­ли на газет­ке, выши­ба­ли упо­треб­лен­ным друг у друж­ки сле­зу. И Сер­гей Изра­и­ле­вич заго­вор­щиц­ки шеп­тал:

— А давай щас вме­сто тре­тьей части этой нашей муры че-нибудь ита­льян­ское воткнем. Вот «Про­фес­сия — репор­тер», напри­мер. Душев­ный парень этот Никол­сон! Пусть посмот­рят. Чело­ве­ка надо ино­гда носом ткнуть, чтоб кра­со­ту уви­дел. А то ходит, не заме­чая, как мимо обо­ев.

И через несколь­ко минут через окош­ко с тугим синим лучом раз­да­ва­лись голо­са:

— Что ты видишь?

— Маль­чи­ка и ста­ру­ху. Они спо­рят, в какую сто­ро­ну идти. Не надо было при­ез­жать.

— Что ты теперь видишь?

— Муж­чи­на чешет пле­чо. Ребё­нок бро­са­ет кам­ни. И пыль.

Фото­гра­фии Юрия Кема­е­ва — это тот самый леген­дар­ный Юрий Нико­ла­ич и есть.

Источ­ник