Факультет ненужных вещей: За Кудыкиной горой

Это было вре­мя, когда вопро­сов было мно­го, а отве­тов на эти вопро­сы почти не было.
 — А куда садит­ся солн­це, а?
 — А куда течет река? А та река, в кото­рую она впа­да­ет? А море — куда течет?
 — А пти­цы — куда они уле­та­ют?
 — Куда-куда — за Куды­ки­ну гору, — гово­ри­ли тому, кто зада­вал слиш­ком мно­го вопро­сов. — И солн­це садит­ся за эту гору, и все реки туда текут, и пти­цы осе­нью туда же, а вес­ной — обрат­но. И не спра­ши­вай, пожа­луй­ста, где эта гора нахо­дит­ся. Вырас­тешь — узна­ешь. А мно­го будешь знать — ско­ро соста­ришь­ся.

1

Впро­чем, где нахо­дит­ся Куды­ки­на гора, я знал. Точ­нее, не то что­бы знал, но при­мер­но дога­ды­вал­ся. Гора была не одна, Куды­ки­ных гор было целых четы­ре: на юге, восто­ке, севе­ре и запа­де. И все эти горы были раз­ные, и у каж­дой были свои соб­ствен­ные цвет и пред­на­зна­че­ние.
Пожа­луй, южная Куды­ки­на гора была самой синей и самой ска­зоч­ной. На юг выхо­дят окна всех домов в деревне, север­ная сто­ро­на в боль­шин­стве этих домов, как пра­ви­ло, глу­хая, ина­че дров не напа­сешь­ся, а окна смот­рят как раз на юг. В кро­хот­ном доми­ке, где про­шло мое дет­ство, этих южных окон было все­го три: два в ком­на­те, кото­рая назы­ва­лась «залом», и одно — на кухне, кото­рую упо­треб­ля­ли толь­ко с пред­ло­гом «в» — «в кухне».

Кух­ня была само­стий­ной и неза­леж­ной и к раз­но­го рода «на» отно­си­лась пре­зри­тель­но. Так вот сна­ча­ла под эти­ми южны­ми окна­ми рас­сти­ла­лось огром­ное, как каза­лось когда-то, про­стран­ство дво­ра, по кото­ро­му бро­ди­ли мелан­хо­лич­ные куры, что-то сооб­щая друг дру­гу и о чем-то сове­ту­ясь. Ино­гда к ним при­со­еди­ня­лись эмо­ци­о­наль­но гомо­ня­щие гуси, взи­рав­шие на эту кури­ную мелан­хо­лию свы­со­ка и, кажет­ся, пре­крас­но осо­зна­вав­шие, что и двор, и тра­ва, и солн­це — это толь­ко эпи­зод, а затем при­дут осень с ее ледя­ны­ми дождя­ми и Рож­де­ство со ско­во­род­ка­ми и гусят­ни­ца­ми. Одним сло­вом, жизнь корот­ка, а что-то там веч­но.

Потом двор закан­чи­вал­ся и начи­на­лась глу­хая север­ная сто­ро­на сосед­ско­го дома, за кото­рой, как за таин­ствен­ным зана­ве­сом, раз­во­ра­чи­ва­лась своя жизнь, ни загля­нуть, ни про­ник­нуть в кото­рую было невоз­мож­но, пото­му что ника­ких окон и фор­то­чек в север­ных сте­нах не было и не мог­ло быть. За зана­ве­сом жила баба Ганя, про кото­рую гово­ри­ли, что она варит зелье из лягу­шек и мыши­ных хво­сти­ков и встре­ча­ет по ночам сами зна­е­те кого. Но всё это была еще не гора, а толь­ко так — пред­го­рье и под­но­жье. А сама гора начи­на­лась даль­ше, и вот за ней-то рас­по­ла­га­лось таин­ствен­ное место, назы­вав­ше­е­ся Фило­соф­кой.

Пожа­луй, сло­во «фило­со­фия» я впер­вые услы­шал имен­но тогда и имен­но в этом кон­тек­сте, пото­му что ника­ких дру­гих созвуч­ных кон­тек­стов там не было и не мог­ло быть. «От нас до Фило­соф­ки семь верст, зна­чит — семь с поло­ви­ной кило­мет­ров. Фило­соф­ские в нашу церк­ву пеш­ком ходи­ли…» Так гово­ри­ла бабуш­ка, и я пред­став­лял себе Сокра­та с Пла­то­ном и Ари­сто­те­лем, иду­щих пеш­ком через поля и сте­пи, «в нашу церк­ву».
Пред­став­лять я их начал, конеч­но, дале­ко не сра­зу, а толь­ко когда стал завсе­гда­та­ем биб­лио­те­ки и уже начал подо­зре­вать, что за таин­ствен­ной Фило­соф­кой тоже что-то есть и что она — еще не край све­та. Я, кста­ти, так нико­гда в этой Фило­соф­ке и не побы­вал, а жаль, пото­му что меч­та о путе­ше­ствии туда была, навер­ное, вооб­ще пер­вой меч­той о путе­ше­ствии. «Вот под­жи­вут у меня немно­го ноги, и дой­дем мы до Фило­соф­ки», — обе­ща­ла бабуш­ка. Ноги не под­жи­ва­ли, а меж тем Фило­соф­ка ста­но­ви­лась всё менее и менее реаль­ной, пока, нако­нец, не исчез­ла с лица зем­ли вме­сте со сво­и­ми древни­ми гре­ка­ми и Кан­том в при­да­чу.

Это была южная Куды­ки­на гора, а на восто­ке гора была дру­гой. Из-за нее под­ни­ма­лось солн­це, и поэто­му эта гора была все­гда окра­ше­на луча­ми вос­хо­да. Добрать­ся до этой горы было труд­нее, пото­му что она была отде­ле­на рекой, но зато ее было луч­ше вид­но, так как за рекой и вправ­ду воз­вы­ша­лось что-то вро­де горы, в силу чего газо­ком­прес­сор­ную стан­цию, нахо­див­шу­ю­ся на этом воз­вы­ше­нии, так и назы­ва­ли — Гора. «Ты где рабо­та­ешь-то?» — «Я‑то здесь, в мага­зине, а вот муж — на Горе!» Ну, на Горе — это да! Это — респект и ува­жу­ха, хоть и не было тогда еще таких слов. Гора — это почти Олимп и всё такое, и те, кто там рабо­та­ет, день и ночь пьют амбро­зию и заку­сы­ва­ют олив­ка­ми, и поэто­му похме­лья у них не быва­ет.

А вот у меня с этой восточ­ной горой свя­за­лась своя исто­рия. «Спой мне пес­ню, как сини­ца тихо за морем жила», — про­сил поэт. Кастрюли в неза­леж­ной кухне при­ти­ха­ли и боль­ше не гре­ме­ли крыш­ка­ми, мелан­хо­лич­ные куры напря­га­ли слух, а из-за моря доно­си­лись тон­кие вол­шеб­ные зву­ки чуд­ной пес­ни, испол­няв­шей­ся сини­цей и хором тру­же­ни­ков газо­ком­прес­сор­ной стан­ции. Всё дело в том, что ника­ко­го моря я, разу­ме­ет­ся, нико­гда и видеть не видел, а что­бы сти­хам не про­па­дать, назна­чал на роль моря эту самую кро­хот­ную речуш­ку. И вот из-за нее-то, из-за Сухой Вязов­ки, с под­но­жья той самой восточ­ной горы, отку­да вста­ва­ло солн­це, и раз­да­вал­ся голос пуш­кин­ской сини­цы, оче­вид­но, тоже вку­сив­шей амбро­зии и оли­вок.

На севе­ре и на запа­де тоже были свои горы. Север­ная гора рас­по­ла­га­лась где-то за Воро­нен­ским кон­цом, или за Воро­на­ми, как назы­вал­ся конец ули­цы, где когда-то осе­ли выход­цы из-под Воро­не­жа. «А ты на Воро­нах-то был?» — «Был! И на Воро­нах был, и еще даль­ше ходил!» А даль­ше был сра­зу Куй­бы­шев, прав­да, до него надо было еще добрать­ся на ужас­ном авто­бу­се и мино­вать страш­ней­шее место — Ново­куй­бы­шев­скую раз­вил­ку. Для дере­вен­ской ребят­ни, при­вык­шей к чисто­му воз­ду­ху, эта раз­вил­ка была чем-то вро­де избуш­ки Бабы-яги: кто выжи­вет — попа­дет на кару­се­ли, ну, а кто не выжи­вет — «я не вино­ва­та»…

Запад­ная гора была закат­ной и, види­мо, поэто­му меч­та­тель­ной и какой-то щемя­щей. И меч­ты эти были совсем дру­ги­ми, не таки­ми, как южные. Южные меч­ты зва­ли и мани­ли, вот толь­ко «под­жи­вут ноги», вот толь­ко собрать­ся с сила­ми. А запад­ные были недо­ступ­ны­ми, мол, куда ты собрал­ся, ты на себя толь­ко погля­ди. Погля­дел? Ну вот и сиди себе дома. Да и вечер уже, не видишь раз­ве — закат.

В общем, Куды­ки­на гора не была оди­но­кой — гря­да Куды­ки­ных гор окру­жа­ла со всех сто­рон, и за эти горы тек­ли реки и уле­та­ли пти­цы, за них ухо­ди­ли и ино­гда из-за них появ­ля­лись какие-то новые люди, и миры, рас­по­ла­гав­ши­е­ся за эти­ми гора­ми, влек­ли к себе, как могут влечь толь­ко миры, ради узна­ва­ния кото­рых, каза­лось, не жаль и соста­рить­ся.

2

Поз­же, как толь­ко появи­лась такая воз­мож­ность, я объ­е­хал всю Самар­скую область — от Шен­та­лы и Кляв­ли­но до Боль­шой Глу­ши­цы и Чер­ни­гов­ки и от Язы­ко­во до Сыз­ра­ни. Побы­вал, посмот­рел, послу­шал, а там, где были горы или хотя бы какой-то намек на них, — взо­брал­ся на эти горы. Был на высо­чен­ном хол­ме над селом Тро­иц­ким под Сыз­ра­нью, на кур­га­нах в Алек­се­ев­ском рай­оне, там, где Лев Тол­стой и баш­ки­ры, на Сер­ги­ев­ских хол­мах и на горе над Гав­ри­ло­вой Поля­ной. И всем гово­рил, что ради рабо­ты и что-то в этом духе, но сам-то знал, что ищу я ту самую Куды­ки­ну гору, куда и солн­це садит­ся, и пти­цы стре­мят­ся вме­сте с река­ми. А что, если вот эта гора и вправ­ду ока­жет­ся Куды­ки­ной? Вот так взби­ра­ешь­ся на нее, смот­ришь свер­ху, а сев­шее солн­це тут как тут, сидит себе на береж­ку, бул­ты­ха­ет нога­ми теп­лую реч­ную воду…

Увы, Куды­ки­ной горы я в этих поезд­ках так и не нашел, но зато уви­дел мно­го чего тако­го, что мог­ло бы и с солн­цем поспо­рить. Вот, напри­мер, при­е­ха­ли мы как-то в Тро­иц­кое. Это часа три или три с поло­ви­ной от Сама­ры, до Сыз­ра­ни и еще даль­ше. Хоти­те попасть в XVIII век — езжай­те в Тро­иц­кое. Прав­да, учти­те, что дру­гие два века потоп­та­лись на этом восем­на­дца­том как толь­ко мог­ли, от души потоп­та­лись: почти до осно­ва­ния раз­ру­ши­ли кра­са­ви­цу-цер­ковь, зага­ди­ли пруд в бар­ском пар­ке, сожгли и уни­что­жи­ли всё, что толь­ко мож­но было сжечь и уни­что­жить. Но с памя­тью места не спра­ви­лись: подъ­ез­жа­е­те к Тро­иц­ко­му и пони­ма­е­те — вот оно, восем­на­дца­тое сто­ле­тие, хоть и из-под руин, а выгля­ды­ва­ет.

Были бы на нашем месте какие-нибудь нем­цы, уже дав­но собра­ли бы и про­ну­ме­ро­ва­ли каж­дый оско­ло­чек кам­ня в той самой церк­ви, где пря­та­лись от раз­бой­ни­ков пред­ки поэта Дмит­ри­е­ва, а мы — не нуме­ру­ем, но голо­са этих пред­ков все-таки слыш­ны! И, кста­ти, воз­вы­ша­ет­ся над этим самым Тро­иц­ким высо­чен­ная гора — может, она и хра­нит эту память и эти голо­са? Пото­му что боль­ше хра­нить их почти и неко­му — толь­ко малю­сень­ко­му школь­но­му музей­чи­ку, где висит порт­рет рус­ско­го Лафон­те­на; свя­щен­ни­ку, кото­рый вос­ста­нав­ли­ва­ет храм, мешая песок с цемен­том; и двум мест­ным жите­лям, рас­ска­зав­шим нам, что и сего­дня на их ого­ро­дах нет-нет да и попа­да­ют­ся ста­рин­ные моне­ты — подар­ки из про­шло­го.

И пока мы езди­ли по само­му это­му Тро­иц­ко­му, ника­ких таких голо­сов не слы­ша­ли — толь­ко жало­бы мест­ных жите­лей: «Хлеб при­во­зят раз-два в неде­лю… Вот боль­ни­цу закры­ли, гово­рят: «Езди­те в Сыз­рань». А взо­бра­лись на гору — и жало­бы поутих­ли, а XVIII век заго­во­рил и рас­ска­зал о том, как всё на этой зем­ле было когда-то муд­ро и любов­но устро­е­но: и хлеб пек­ли, и боль­ных лечи­ли. Горе спе­шить неку­да и жало­вать­ся не на что — вот и смот­рит она свер­ху на стро­и­те­лей и раз­ру­ши­те­лей. И тихо-тихо обо всем рас­ска­зы­ва­ет.

А еще одна гора позна­ко­ми­ла меня и моих спут­ни­ков с заме­ча­тель­ны­ми людь­ми и накор­ми­ла вылов­лен­ной на наших гла­зах огром­ной рыби­ной. Это уже под Камыш­лой, в селе Неклю­до­во. Доро­га туда — почти как за три моря: сна­ча­ла едешь по Самар­ской обла­сти, потом выез­жа­ешь в Орен­бург­скую, затем сно­ва воз­вра­ща­ешь­ся в Самар­скую… Это Неклю­до­во — акса­ков­ское Баг­ро­во, и в нем жили и похо­ро­не­ны пред­ки авто­ра «Алень­ко­го цве­точ­ка». Вот за ним-то, за Алень­ким цве­точ­ком, я туда и ездил. При­е­хал и начал всех рас­спра­ши­вать, мол, что тут и где. А эти все, кото­рых в Неклю­до­во-Баг­ро­во и летом-то не очень мно­го, а зимой, види­мо, еще мень­ше, пока­зы­ва­ют в сто­ро­ну дома у горы и гово­рят одно и то же: «Да вы бы вот у них спро­си­ли, у учи­тель­ни­цы и у ее мужа».

«Да что ж это такое, — поду­ма­ли мы про себя, — неуже­ли мы без учи­тель­ни­цы с мужем не най­дем алень­ко­го цве­точ­ка?» И в самом деле при­ня­лись искать и иска­ли час, пол­то­ра, пока не поня­ли, что без этой самой горы нам не обой­тись — толь­ко с нее все село как на ладо­ни, а нам для завер­ше­ния нашей рабо­ты эта пано­ра­ма была во-о-от как необ­хо­ди­ма!

Вот так и при­шлось посту­чать­ся в дом у под­но­жия горы и позна­ко­мить­ся с его хозя­е­ва­ми, кото­рые радуш­но при­ня­ли незва­ных гостей, накор­ми­ли той самой рыби­щей и всё про Акса­ко­ва и его алень­кий цве­то­чек рас­ска­за­ли от и до.
«А как слу­чи­лось-то, что вы ста­ли глав­ны­ми по алень­ко­му цве­точ­ку?» — поин­те­ре­со­вал­ся я у наших госте­при­им­ных хозя­ев и в ответ услы­шал потря­са­ю­щую исто­рию. «Пони­ма­е­те, — нача­ла свой рас­сказ наша новая зна­ко­мая, — сама-то я из При­вол­жья и учи­лась у Вален­ти­ны Михай­лов­ны Фони­ной». С Вален­ти­ной Михай­лов­ной я был зна­ком к это­му вре­ме­ни тыся­чу лет, знал, что она — чело­век, влюб­лен­ный в Акса­ко­ва, и бла­го­да­ря этой ее люб­ви в южном самар­ском При­вол­жье, куда нога Акса­ко­ва нико­гда и не сту­па­ла, появи­лась ули­ца его име­ни. Одна­жды Вален­ти­на Михай­лов­на реши­ла, что она непре­мен­но долж­на пока­зать свое При­вол­жье и нахо­дя­щу­ю­ся в нем усадь­бу Сама­ри­ных всем сво­им самар­ским дру­зьям и зна­ко­мым и… при­сла­ла за нами авто­бус. В общем, про Вален­ти­ну Михай­лов­ну я рас­ска­жу как-нибудь отдель­но, а сего­дня наш раз­го­вор про горы и про тех, кто живет у их под­но­жий.

Нет, слу­чай­ные люди у этих под­но­жий не живут — слу­чай­ным там делать нече­го. Живут те, кого влю­би­ли в эти горы и рас­ту­щие на них алень­кие цве­точ­ки их учи­те­ля и настав­ни­ки. И пусть эти горы не Куды­ки­ны, но и за них тоже текут моря и реки и садит­ся солн­це.

3

Жизнь — уди­ви­тель­ная шту­ка, уди­ви­тель­ная и неожи­дан­ная. Чест­но гово­ря, я и сам не ожи­дал, что уви­жу Урал и Аль­пы, побы­ваю на той самой горе, где оби­тал Эол, и на Олим­пе (и ника­кая это не гора, а целая гря­да высо­чен­ных гор!), в пеще­рах Ново­го Афо­на и в гор­ном мона­сты­ре Мон­сер­рат. Как-то так всё само собой полу­чи­лось — не сра­зу, конеч­но, а поти­хонь­ку, посте­пен­но. Куда-то при­ве­ли меня мои герои, где-то уда­лось побы­вать на зара­бо­тан­ные бла­го­да­ря этим геро­ям и вме­сте с ними день­ги. Сей­час спра­ши­ваю себя: а как все эти горы в жиз­ни слу­чи­лись-то, из-за чего? И не нахо­жу дру­го­го отве­та, кро­ме того, о чем ска­зал вна­ча­ле. Все мои горы нача­лись с любо­пыт­ства, кото­рое, хочет­ся мне думать, нико­гда не пре­вра­тит­ся в ненуж­ную вещь, о кото­рой мне при­шлось бы писать в про­шед­шем вре­ме­ни.

А еще мне кажет­ся, что та самая Куды­ки­на гора все-таки где-то есть и когда-нибудь мы с ней встре­тим­ся.

Миха­ил Пере­пёл­кин — Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та, дирек­тор Самар­ско­го лите­ра­тур­но­го музея име­ни М. Горь­ко­го.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­ты. Куль­ту­ре» от 15 апре­ля 2021 года, № 8 (205)