Трагические тромбоны нам нипочем!

Роль «трех супов» (ну или, если угод­но, трех «вто­рых блюд») сыг­ра­ли кон­цер­ты Рах­ма­ни­но­ва: послу­ша­ла в филар­мо­нии Кул­ты­ше­ва – Вто­рой кон­церт; при­е­ха­ла домой, а там, в пол­ночь Хэл­ло­уи­на (весь­ма кста­ти!), – Тре­тий кон­церт, с Бере­зов­ским. Облу­че­ние вели­ким рус­ским искус­ством про­дол­жа­лось. Я засы­па­ла и про­сы­па­лась под Шестую сим­фо­нию Чай­ков­ско­го, сквозь сон сооб­ра­жая: на экране Зубин Мета, а что за оркестр у него? Покры­тые жел­тым сре­ди­зем­но­мор­ским зага­ром лица оркест­ран­тов – кто они? Изра­иль? Тур­ция? Ока­за­лось – Фло­рен­ция, оркестр Maggio Musicale Fiorentino.

Очень полез­но и поучи­тель­но для срав­не­ния послу­шать под­ряд нашу и ита­льян­скую кон­цеп­ции зна­ме­ни­тых рус­ских сочи­не­ний. Рас­суж­да­ем о «духов­ных скре­пах», как рань­ше рас­суж­да­ли о соб­ствен­ном пути, о таин­ствен­ной рус­ской душе, о евразий­стве, о скиф­стве, о «тре­тьем Риме». Весь набор сла­вя­но­филь­ских само­оце­нок удоб­но при­кла­ды­ва­ет­ся к тому, что слы­шим в трак­тов­ке рус­ской музы­ки.

Хоро­шо, а срав­ни­вать с запад­ной трак­тов­кой-то зачем? Ведь ита­льян­цы и Зубин Мета – дале­ко не сла­вя­но­фи­лы. В пол­ном недо­уме­нии от сре­ди­зем­но­мор­ско­го Чай­ков­ско­го и Рах­ма­ни­но­ва вни­маю их кон­цеп­ции. А в ней фло­рен­тий­ский блеск, празд­ник, до дна, до каж­дой рыб­ки про­све­чи­ва­ю­щая мор­ская глу­би­на. Но не все же сол­ныш­ку сиять, рыб­кам рез­вить­ся. Как они сыг­ра­ют, напри­мер, тра­ги­че­ский рек­ви­ем фина­ла Шестой сим­фо­нии? Темп чуть побыст­рее, страш­ная экс­прес­си­о­нист­ски изло­ман­ная оркест­ров­ка Чай­ков­ско­го – как пре­крас­ная, глад­кая ита­льян­ская живо­пись, и все вме­сте взя­тое – в сти­ли­сти­ке тено­ро­вой арии Una furtivа lagrima.

У нас так играть не при­ня­то. В послед­ние годы акцен­ти­ру­ют­ся не блеск и сти­ли­сти­че­ское совер­шен­ство рус­ской куль­ту­ры, а зло­ве­щие, тра­ги­че­ские нот­ки. Недо­ты­ком­ка из каж­дой щели лезет.

Что­бы отрях­нуть слух от сре­ди­зем­но­мор­ской бра­ва­ды, еще раз пере­слу­ша­ла кон­церт Рах­ма­ни­но­ва с Миро­сла­вом Кул­ты­ше­вым (в YouTube висит, прав­да, не с нашим, а с кара­ган­дин­ским оркест­ром. Наш луч­ше! Луч­ше наш кон­церт­мей­стер Ири­на Смо­ля­ко­ва, наша флей­тист­ка Ека­те­ри­на Матю­шен­ко­ва). Раз­ни­ца еще и в том, что фло­рен­тий­цы игра­ют, что назы­ва­ет­ся, «по руке» – по тяже­лой, власт­ной, не осо­бен­но лас­ко­вой руке зна­ме­ни­то­го маэст­ро.

Самар­ский оркестр на этот раз был управ­ля­ем заслу­жен­ным арти­стом РФ Пав­лом Соро­ки­ным (Москва), ни власт­но­сти, ни дав­ле­ния на музы­кан­тов не демон­стри­ро­вав­шим. Вто­рая сим­фо­ния Скря­би­на обра­зо­вы­ва­ла огром­ные дина­ми­че­ские вол­ны, эта­кое ман­дель­шта­мов­ское «Спо­кой­но дышат моря гру­ди, Но, как безум­ный, све­тел день», но соро­кин­ская интер­пре­та­ция до кон­ца неис­чер­па­е­мые глу­би­ны сим­фо­ни­че­ской музы­ки Скря­би­на не про­све­чи­ва­ла.

Про­жек­тор евро­пей­ско­го созна­ния, раци­о­наль­ный, ясный, рез­кий луч не обна­жал дон­ных мор­ских звезд, зву­ча­ние тону­ло в меч­та­тель­ном тумане рус­ско­го модер­низ­ма. Рас­тво­ря­лись в холод­ном осен­нем тумане и лозун­ги, страст­ные воз­зва­ния, пате­ти­че­ская декла­ма­ция пред­ре­во­лю­ци­он­ных лет – так и каза­лось, что вот-вот в дожд­ли­вый или снеж­ный денек в рос­сий­ском ноябрь­ском неую­те появит­ся вождь рус­ской рево­лю­ции.

Кто он? Нам в туман­ной исто­ри­че­ской пер­спек­ти­ве не вид­но – Троц­кий? Ленин? Буха­рин? Тром­бо­ны, вал­тор­ны. Сеп­так­кор­ды какие-то. Взвин­чен­но-неопре­де­лен­ная эмо­ци­о­наль­ная атмо­сфе­ра, назре­ва­ю­щий соци­аль­ный взрыв. Как это ясно про­чи­ты­ва­ет­ся в музы­ке, и как это дале­ко от откры­той страст­но­сти евро­пей­ской музы­ки! Они ара­гон­скую хоту отпля­сы­ва­ют, а у нас влез ора­тор на бро­не­вик – тол­па гудит, колы­шет­ся, а он выкри­ки­ва­ет лозун­ги, кото­рые дав­но уже не кажут­ся зажи­га­тель­ны­ми.

Но Бог с ним, со Скря­би­ным. Впро­чем, он и сам себе Бог – зна­чит, Бог был с нами в этот вечер. Вот уж, навер­ное, оби­жал­ся – жда­ли Рах­ма­ни­но­ва.

Малень­кое отступ­ле­ние. Зна­ко­мый музы­кант рас­ска­зы­вал: сту­ден­че­ский кон­церт в Петер­бург­ской кон­сер­ва­то­рии. Наро­ду мало­ва­то. Девоч­ки-пиа­нист­ки куч­ку­ют­ся в кори­до­ре, чего-то ждут. И вдруг зал начи­на­ет запол­нять­ся, запол­нять­ся – аншлаг! И выхо­дит на сце­ну Кул­ты­шев. Игра­ет Чай­ков­ско­го. Музы­ка неузна­ва­е­ма!

Набат, коло­ко­ла пер­вых так­тов кон­цер­та, уто­ну­ли в гуле. Зна­ме­ни­тые пер­вые так­ты, насле­дие Чай­ков­ско­го. Имею в виду откры­тие Чай­ков­ско­го – в его Пер­вом кон­цер­те: обыч­но ведь фор­те­пи­ан­ные кон­цер­ты начи­на­ют­ся оркест­ро­вой экс­по­зи­ци­ей, а тут сра­зу обру­ши­ва­ют­ся на голо­ву аккор­ды роя­ля как тор­же­ствен­ная всту­пи­тель­ная застав­ка, аккор­до­вый эпи­граф.

Вот оно, мощ­ное скиф­ство. Тако­го нет ни в Чет­вер­том, ни в Пятом кон­цер­тах Бет­хо­ве­на, в кото­рых зву­ча­ни­ем фор­те­пи­а­но тоже пред­ва­ря­ет­ся сим­фо­ни­че­ское вступ­ле­ние. Свер­ка­ю­щие бусы фор­те­пи­ан­ных пас­са­жей Пято­го бет­хо­вен­ско­го, сми­рен­ный хорал Чет­вер­то­го. Да, дале­ко им до мощ­но­го сла­вян­ско­го, обе­щан­но­го Бло­ком. Как там: «Хруст­нет ваш ске­лет в тяже­лых, неж­ных наших лапах»?

Но Кул­ты­шев от при­ме­си скиф­ства в пер­вых аккор­дах кон­цер­та ушел. Набат­ные аккор­ды вме­ша­лись в общую тем­ную атмо­сфе­ру нача­ла кон­цер­та. Ске­лет не хруст­нул, и алмаз пока не выпал. Выпа­дет два. Подоб­ных двум огнен­ным гла­зам: зло­ве­щие тре­ли двух куль­ми­на­ций. Пожар, сжи­га­ю­щий пред­ре­во­лю­ци­он­ную Рос­сию, про­ры­ва­ет­ся толь­ко в неко­то­рых фор­те­пи­ан­ных рам­плис­са­жах.

Слу­шаю Рах­ма­ни­но­ва, а мыс­ли бро­дят вокруг Баха, пото­му что с рито­ри­че­ской убе­ди­тель­но­стью игра­ет Кул­ты­шев лири­че­ские темы кон­цер­та. Осо­бой доб­ле­стью в их испол­не­нии явля­ет­ся обыч­но «дол­гое дыха­ние»: Рах­ма­ни­нов ведь свои побоч­ные темы по всей рос­сий­ской рав­нине раз­ли­ва­ет, по всей без­бреж­но­сти рус­ских сте­пей, а пиа­ни­сти­че­ская кан­ти­ле­на – не вокаль­ная, играй себе, о дыха­нии не заботь­ся. А Кул­ты­шев забо­тит­ся. От обще­го мело­ди­че­ско­го ство­ла отрас­та­ют веточ­ки, и каж­дую – как сло­во, как пово­рот в декла­ма­ции акте­ра – надо озву­чить. Бес­край­ний поток лью­щей­ся мело­ди­че­ской лавы пре­вра­ща­ет­ся во внят­ную речь, пол­ную то пафо­са, то раз­ду­мья…

Одна за дру­гой рож­да­ют­ся и рас­те­ка­ют­ся в фор­те­пи­ан­ных пас­са­жах пре­крас­ные мело­дии. Но сре­ди про­зрач­ных мело­ди­че­ских струй мель­ка­ет вдруг не обо­льсти­тель­ный лик русал­ки, а зло­ве­щее пред­ска­за­ние. Так и тянет опять Бло­ка цити­ро­вать:

На гла­дях бес­ко­неч­ных вод,

Зака­том в пур­пур обле­чен­ных,

Она веща­ет и поет,

Не в силах крыл под­нять смя­тен­ных…

В рах­ма­ни­нов­ских пас­са­жах мель­ка­ют две раз­мы­тые, рас­те­ка­ю­щи­е­ся, едва замет­ные инто­на­ции: Dies irae («День гне­ва» – като­ли­че­ское пес­но­пе­ние, часть заупо­кой­ной мес­сы) и тема кре­ста – со вре­мен Баха исполь­зу­ю­щий­ся в музы­ке мотив крест­но­го зна­ме­ния.

В куль­ми­на­ции пер­вой части, уже не в кру­жев­ном пле­те­нии пас­са­жей, а в страш­ном всплес­ке аккор­до­во­го рисун­ка, всплы­ва­ет «тема кре­ста», пред­ре­кая Руси апо­ка­лип­сис. В фина­ле отнюдь не в идил­ли­че­ски-певу­чих, а в колю­чих, куса­чих, злоб­но-зве­ня­щих пас­са­жах мель­ка­ют инто­на­ции Dies irae. Здесь они еще отры­воч­ны и еле уло­ви­мы. Гибель­ная темб­ро­вая крас­ка, холод­ное тор­же­ство фина­ла Чет­вер­то­го кон­цер­та еще дале­ко впе­ре­ди. До него – почти три десят­ка лет. Но какой пиа­нист не зна­ет фина­ла Чет­вер­то­го? Кул­ты­шев, вне вся­ко­го сомне­ния, зна­ет. И от его про­чте­ния Вто­ро­го кон­цер­та (1900) про­тя­ги­ва­ет­ся арка к Чет­вер­то­му (1927). Пом­нит­ся, боги в «Золо­те Рей­на» по огром­ной арке, по раду­ге в Валгал­лу под­ни­ма­ют­ся. А тут – раз­ве что толь­ко спус­кать­ся. Эта­кая чер­ная раду­га. Быва­ет ли?

Впро­чем, в 1900‑м в Рос­сии, в раз­гар Сереб­ря­но­го века, и не такое быва­ло. Сереб­ро чер­не­ет…

Миро­слав Кул­ты­шев задум­чи­во под­ни­ма­ет свои пре­крас­ные чер­ные гла­за к небу. Надо отдать долж­ное Гос­по­ду Богу, выра­зи­тель­ной внеш­но­стью снаб­дил он это пре­крас­ное пиа­ни­сти­че­ское дитя. Тон­кие чер­ты лица, ярко выра­жен­ная роман­ти­че­ская наруж­ность – Шопен, Лист. Или, если пере­са­жи­вать на нашу, на рус­скую поч­ву – Алек­сандр Блок, Миха­ил Куз­мин…

Зал зами­ра­ет в ожи­да­нии «бисов». Дожда­лись. Нас ода­ри­ли фор­те­пи­ан­ной обра­бот­кой Ада­жио из «Щел­кун­чи­ка». Народ рас­хо­дит­ся с доволь­ны­ми улыб­ка­ми: тра­ги­че­ские тром­бо­ны Ада­жио нам нипо­чем!

Ната­лья Эски­на 

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­зна­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Фото Дени­са Его­ро­ва

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 19 (86) за 2015 год