Хронотоп самарского пианизма

Боль­ше века самар­ско­му пиа­низ­му. 110 лет назад при­е­ха­ла в Сама­ру выда­ю­ща­я­ся пиа­нист­ка и педа­гог Анна Федо­ров­на Лагов­ская, с нее отсчет и ведем.

Загля­нем в коло­дец про­шло­го – уди­вим­ся. Рину­лись тогда в Сама­ру ком­по­зи­то­ры и испол­ни­те­ли бле­стя­щей кон­сер­ва­тор­ской выуч­ки. Уче­ни­ки Лядо­ва, Рим­ско­го-Кор­са­ко­ва, Еси­по­вой. Где это все… Чуть брез­жит в смут­ном зер­ка­ле вре­мен то, что сама виде­ла и слы­ша­ла несколь­ко десят­ков лет назад.

Как это часто быва­ет, сна­ча­ла слы­шишь имя. «Воло­дя Тока­рев, – гово­ри­ли пред­ста­ви­те­ли стар­ше­го поко­ле­ния. – Он гений». «Вот мы с Тока­ре­вым», – при­я­тель­ни­ца моя, 80-лет­няя скри­пач­ка, выис­ки­ва­ет свое дет­ское личи­ко и задум­чи­вое лицо юно­го гения на груп­по­вой фото­гра­фии выпуск­ни­ков ДМШ № 1. 40‑й год. Маль­чи­ка зва­ли в Моск­ву, в ЦМШ при кон­сер­ва­то­рии.

Недо­ста­точ­но Сама­ра сво­их гени­ев ценит и чтит. След гения посте­пен­но теря­ет­ся, иста­и­ва­ет во мгле. Но вот недав­но упо­мя­ну­ла его – и авто­ри­тет­ней­ший самар­ский пиа­нист Сер­гей Загад­кин, чело­век, настро­ен­ный доста­точ­но кри­тич­но, под­твер­дил: да, гений…

Мне гения уда­лось услы­шать три раза – в Сама­ре и в Москве. В Сама­ру при­вез Фан­та­зию для фор­те­пи­а­но и хора с оркест­ром Бет­хо­ве­на и Тре­тий кон­церт Рах­ма­ни­но­ва. Фан­та­зию сыг­рал уди­ви­тель­ным луче­зар­ным зву­ком, дале­ко пре­вос­хо­дя все слы­шан­ное мною досе­ле. С Тре­тьим кон­цер­том слу­чи­лось некое кви про кво. Доиг­рал экс­по­зи­цию, всту­пил в нача­ло раз­ра­бот­ки. А она почти такая же, как нача­ло кон­цер­та. Вто­рой раз в ту же реку… Той же реки Тока­рев слов­но не заме­тил. С невоз­му­ти­мым видом пошел по вто­ро­му кру­гу. Повтор экс­по­зи­ции – нор­ма для Бет­хо­ве­на, Моцар­та. Для клас­си­циз­ма. Но не для Рах­ма­ни­но­ва же! Но делать нече­го. Оркестр с недо­уме­ни­ем пота­щил­ся вслед за гени­аль­ным соли­стом. Кто сде­лал уси­лие, что­бы вырвать­ся из закол­до­ван­но­го кру­га веч­ных повто­ре­ний? От ужа­са этот миг в вос­по­ми­на­нии угас. А в нача­ле 70‑х в Москве уда­лось мне слы­шать Тока­ре­ва в каче­стве кон­церт­мей­сте­ра.

Дмит­рий Дят­лов хоро­шо изве­стен чита­те­лям «Куль­ту­ры» как ком­пе­тент­ней­ший автор, музы­каль­ный кри­тик, музы­каль­ный уче­ный. Но глав­ная его ипо­стась – испол­ни­тель. Один из инте­рес­ней­ших самар­ских пиа­ни­стов.

Вот, кста­ти, о про­стран­стве. То, что Дят­лов гово­рит и дела­ет (то есть дела­ет на кла­ви­а­ту­ре), ори­ен­ти­ро­ва­но стро­го вер­ти­каль­но. Под­чи­не­но духов­но­му зре­нию. А духов­ное зре­ние направ­ле­но сни­зу вверх. Отчет­ли­во выра­же­на у Дят­ло­ва эта кон­цеп­ция в трак­тов­ке твор­че­ства Листа. Про­из­ве­де­ния Листа для мно­гих пиа­ни­стов – лишь удоб­ный повод про­де­мон­стри­ро­вать свои вир­ту­оз­ные воз­мож­но­сти.

Дят­лов, еще в ран­ней моло­до­сти сла­вив­ший­ся тем, что тех­ни­че­ских труд­но­стей для него не суще­ство­ва­ло, видит в музы­ке Листа воз­вы­шен­но-духов­ную ее суть. Кста­ти, очень нагляд­но про­де­мон­стри­ро­ван­ную пиа­ни­стом в трак­тов­ке «Посла люб­ви» Шубер­та-Листа (знаю непо­сред­ствен­но от Дмит­рия Алек­се­е­ви­ча его пони­ма­ние листов­ской тран­скрип­ции). Лист в сво­ей обра­бот­ке пес­ни Шубер­та пере­со­зда­ет ее про­стран­ствен­ную кон­цеп­цию – это кон­цеп­ция посте­пен­но­го воз­не­се­ния. Мело­дия в трех раз­де­лах пес­ни пере­хо­дит по трем сло­ям миро­зда­ния, от куп­ле­та к куп­ле­ту шага­ет вверх по трем окта­вам, слов­но от тено­ра пере­да­ет­ся сопра­но, а даль­ше – анге­лам, веро­ят­но, ухо­дит в небес­ные выси.

Дмит­рий Дят­лов обла­да­ет счаст­ли­вым даром видеть в музы­ке совер­шен­но кон­крет­ные обра­зы. Про­из­ве­де­ния в его трак­тов­ке обре­та­ют выра­зи­тель­ность сред­не­ве­ко­вой скульп­ту­ры, ренес­санс­ной живо­пис­ной сцен­ки. Вот, напри­мер, в «20 взгля­дах на мла­ден­ца Иису­са» Мес­си­а­на волх­вы при­но­сят дары ново­рож­ден­но­му Иису­су, вот эти дары изоб­ра­же­ны в музы­ке, слыш­но и вид­но, как себя ведет каж­дый из волх­вов.

Совер­шен­но про­ти­во­по­лож­ный, но тоже очень пло­до­твор­ный твор­че­ский метод явля­ет собой искус­ство Пав­ла Наза­ро­ва. Наза­ров­ские испол­ни­тель­ские кон­цеп­ции дик­ту­ет не ясный разум, не ясное испол­ни­тель­ское «зре­ние», а тем­ная глу­би­на инту­и­ции.

13 лет назад я впер­вые услы­ша­ла Наза­ро­ва в цик­ле из 32 сонат Бет­хо­ве­на. Их поде­ли­ли меж­ду собой 7 самар­ских пиа­ни­стов. Наза­ро­ву доста­лось самое про­стое: Девят­на­дца­тая сона­та. Мелан­хо­лич­ное такое сен­ти­мен­та­лист­ское бла­го­зву­чие, впо­ру 10-лет­не­му ребен­ку выучить и сыг­рать. В ДМШ и игра­ют. Пер­вая нота там, как извест­но, «ре» пер­вой окта­вы. И вот с пер­вой же ноты – непро­хо­дя­щий озноб про­хва­тил, измо­ро­зью покры­лась. Гений!

Как изю­мин­ки в тесте, сидят рос­сий­ские гении в нозд­ре­ва­том теле сдоб­ной булоч­ки оте­че­ствен­ной про­вин­ции. И никто их отту­да не выко­вы­ри­ва­ет – кому они нуж­ны…

А вот нико­му не извест­ная музы­ка, миро­вая пре­мье­ра. Опоз­дав­шая лет на девя­но­сто. Совре­мен­ник Скря­би­на и Рах­ма­ни­но­ва, ком­по­зи­тор Все­во­лод Пет­ро­вич Заде­рац­кий по пра­ву сво­е­го талан­та дол­жен бы попасть в «вели­кую трой­ку» рус­ской музы­ки. Вме­сто это­го попал в челю­сти чудо­вищ­ной маши­ны ста­лин­ских репрес­сий. Не толь­ко пере­жил страш­ное вре­мя и выжил, но и писать музы­ку про­дол­жал, в нече­ло­ве­че­ских усло­ви­ях. Сын ком­по­зи­то­ра, извест­ный музы­ко­вед Все­во­лод Все­во­ло­до­вич Заде­рац­кий, при­вез в Сама­ру чудом уце­лев­шие ноты. Сона­та, 24 пре­лю­дии. Пра­во пер­во­го испол­не­ния отдал Наза­ро­ву. И вот они зву­чат в Сама­ре, пора­жая зна­то­ков и люби­те­лей, запол­нив­ших зал кон­сер­ва­то­рии.

Как-то сам собой раз­го­вор пошел о про­стран­стве – как я и пре­ду­пре­жда­ла. При­чем об осво­е­нии это про­стран­ства – вверх, вширь. Дят­лов, Наза­ров. А теперь – вглубь. За таин­ствен­ные пре­де­лы зву­ка. Нико­лай Фефи­лов.

Вот у меня брон­зо­вая ста­ту­эт­ка сто­ит, назы­ва­ет­ся «Пре­одо­ле­ние». Одна руч­ка уже сквозь сте­ну про­тис­ну­лась, тель­це где-то в тол­ще брон­зы застря­ло, сза­ди отпо­ли­ро­ван­ная пяточ­ка тор­чит. Ста­ту­эт­ка-то малень­кая, я ее лег­ко при­спо­со­би­ла. А со зву­ком, с рафи­ни­ро­ван­ным фефи­лов­ским зву­ком что делать? С его таин­ствен­ным пиа­нис­си­мо? С этим почти набо­ков­ским ощу­ще­ни­ем: не удер­жать кра­со­ту, зву­ча­нье тает, дема­те­ри­а­ли­зу­ет­ся. Про­тис­нув­шись сквозь плоть мира, попа­да­ет – куда? Анге­лы его там слу­ша­ют? Он и сам внеш­ность име­ет совер­шен­но ангель­скую, Коля Наза­ров. Хоро­шо пом­ню его пер­вое появ­ле­ние в ака­де­мии. При­е­хал в кон­це лета и еще до нача­ла учеб­но­го года дал кон­церт. Играл Шопе­на и Дебюс­си – зву­ком неж­ным, как дыха­ние Зефи­ра (не слад­ко­го десер­та! Теп­ло­го южно­го ветер­ка, наду­ва­ю­ще­го щеки на кар­ти­нах Бот­ти­чел­ли).

Худо­же­ствен­ное про­стран­ство име­ет еще одно направ­ле­ние. Вниз. Ныр­нем туда вслед за Сер­ге­ем Загад­ки­ным. Тра­ги­че­ский финал «Лун­ной сона­ты», непри­ят­ней­ший визит судь­бы, сту­ча­щей в дверь, – в «Аппас­си­о­на­те». Тра­ги­че­скую, чер­ную окрас­ку при­об­ре­та­ет у него и соль-минор­ная пре­лю­дия Рах­ма­ни­но­ва – тут судь­ба уже не про­сто в дверь сту­чит, тут она про­сто челю­стя­ми кла­ца­ет, сей­час сожрет Серый Волк свою Крас­ную Шапоч­ку, не дождав­шись отве­ден­но­го ему для охо­ты на крас­ных шапо­чек про­стран­ства ля-минор­но­го этю­да-кар­ти­ны.

«Поче­му ты не напи­шешь, что Тока­рев Тре­тий кон­церт Рах­ма­ни­но­ва луч­ше играл, чем Ван Кли­берн?» – спра­ши­ва­ет меня самар­ская дама, имев­шая воз­мож­ность вжи­ве слы­шать обо­их и срав­ни­вать. Да пото­му же, поче­му не пишу, что Наза­ров Боль­шую сона­ту Чай­ков­ско­го луч­ше, чем Рих­тер, играл.

Пусть созда­ют самар­скую мифо­ло­гию дру­гие. Те, кто сооб­ща­ет довер­чи­во­му чита­те­лю, что в искрив­лен­ном и заколь­цо­ван­ном про­стран­стве Самар­ской Луки оби­та­ют 900-лет­ние стар­цы. Хотя все воз­мож­но. Сама­ра – место таин­ствен­ное.

Сво­и­ми гла­за­ми виде­ла на краю Самар­ской губер­нии, под Сыз­ра­нью, непо­да­ле­ку от усадь­бы пуш­кин­ско­го при­я­те­ля, поэта Дмит­ри­е­ва, язы­че­ское капи­ще. До сих пор, гово­рят мест­ные жите­ли, там ведь­мы соби­ра­ют­ся, это­му кам­ню молят­ся. А вот реч­ка Тише­рек – в самые лютые зимы не замер­за­ет, поэто­му в ней боб­ры водят­ся…

Боб­ров не виде­ла. А пиа­ни­сты в Сама­ре водят­ся.

Ната­лья Эски­на

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­зна­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра»,

№ 12 – 13 (100 – 101) за 2016 год