Субъективные итоги года. Литература. Писатель 2015: Наталья Фомина (Апрелева)

А что­бы под­твер­дить вер­ность мое­го выбо­ра, сошлюсь на авто­ри­тет Дмит­рия Мура­то­ва, редак­то­ра “Новой газе­ты” и наше­го зем­ля­ка, кото­рый на днях назвал Ната­лью Фоми­ну луч­шим соб­ко­ром “Новой”! В мире! Поздрав­ля­ем!

Запись в ФБ: В сере­дине Миха­ил Гор­ба­чев. Сле­ва — Дмит­рий Мура­тов. Толь­ко что меня назва­ли луч­шим соб­ко­ром года. А как отме­ча­ешь кор­по­ра­тив ты, неудач­ник?

***

2015 год состо­ит для меня из трех меся­цев: июнь, август и октябрь. Июнь, уже не пом­ню, жар­ко было ли, теп­ло или как-то сла­бо­со­ле­но, я посто­ян­но в тихой исте­ри­ке, ино­гда (часто) исте­ри­ка рвет руко­дель­ную кап­су­лу и бьет гей­зе­ром, фон­та­ном. Рво­та фон­та­ном, так быва­ет у детей, рво­та исте­ри­кой – так быва­ет у жен­щин, кото­рых посто­ян­но исте­ри­кой тош­нит. Я неуправ­ля­е­ма, делаю ужас­ные вещи, гово­рю ужас­ные вещи. Вот про­во­жаю детей в Питер, стою на пер­роне, вхо­жу в вагон, изу­чаю сосе­дей и места. Р. курит у вхо­да в вок­зал, где там поло­же­но сей­час ими курить. Воз­вра­ща­юсь, Р. нет, и по теле­фо­ну не отве­ча­ет. Иду домой пеш­ком, у нас в тра­ди­ци­ях семьи с вок­за­ла-на вок­зал ходить пеш­ком, пото­му что рядом. Иду пеш­ком, пря­мо на ули­це, ясным утром, рыдаю в голос, рыдаю и зво­ню Кате Спив. Катя, набе­ри его, он опять не берет труб­ку, позво­ни, пожа­луй­ста, пожа­луй­ста. Катя Спив зво­нит, как дела­ла это вче­ра, поза­вче­ра, весь этот июнь начи­ная с мар­та.

Катя Спив тоже не может дозво­нить­ся, обе­ща­ет мне: Наташ, я попоз­же буду еще зво­нить, и я напи­шу пись­мо, а если надо будет, мы Андрюш­ку Вол­ко­ва под­клю­чим, ты же зна­ешь. Я иду и сно­ва реву, пря­мо до кафе три вяза реву, там успо­ка­и­ва­юсь, такое место силы у меня эти лав­ки у смеш­но­го фон­та­на, где голу­би и брон­зо­вый зеле­не­ю­щий Швейк.

Сижу на лав­ке, вты­каю в фейс­бук, смор­ка­юсь в сал­фет­ку, какой-то чело­век пры­га­ет из авто­мо­би­ля: про­сти­те, а вы не под­ска­же­те, как про­ехать к шесто­му при­ча­лу, я тут в гости­ни­це; три вяза – это еще и гости­ни­ца. Начи­наю рас­ска­зы­вать, потом машу рукой и гово­рю: поеха­ли, я буду коман­до­вать напра­во-нале­во, тут неда­ле­ко. Раз­ма­зан­ная тушь, вспух­шие губы, щеки горят; моя кол­ле­га Катя Фоми­на недав­но напи­са­ла «кра­си­во помя­тая», мне хоте­лось бы думать, что кра­си­во. И мы едем, конеч­но же, в какие-то дикие гости завол­гу, где я мно­го пью и совсем не пла­чу, пока не зво­нит теле­фон.

Оче­ред­ной виток граж­дан­ской вой­ны, ты же обе­щал, а ты раз­ве не зна­ешь — я все­гда вру, но ты же соби­рал­ся при­тор­мо­зить, я не могу, ты не хочешь, я не могу! Хотел бы — смог, ты не зна­ешь о чем гово­ришь, ну да конеч­но это толь­ко ты все зна­ешь, да я все знаю, но надо рабо­тать, я не могу, а ты смо­ги, я не могу! Я не могу! Вот ты не дыши, слы­шишь? Не дыши, или хотя бы мень­ше дыши, давай, не дыши, что ты выры­ва­ешь­ся, неуже­ли н е м о ж е ш ь?

У меня раз­би­та пра­вая рука – бить чело­ве­ка это боль­но не толь­ко бито­му. Я не справ­ля­юсь ни с чем, я даю сла­би­ну, я непо­сле­до­ва­тель­на – вот я даю день­ги на вод­ку, а не дашь, я пой­ду и все рав­но насо­би­раю у киос­ка, мне все рав­но, не давай; вот я запи­раю квар­ти­ру на ключ и слу­шаю про­кля­тья на лест­ни­це и про пры­жок с тре­тье­го эта­жа, вот я пла­ни­рую тай­ную от объ­ек­та сда­чу объ­ек­та в кли­ни­ку, вот едет авто­мо­биль из кли­ни­ки, вот объ­ект сопро­тив­ля­ет­ся, а кли­ни­ка гово­рит: нет, мы так не можем, или в виде тела, или пусть сам. Вот мы с това­ри­щем дово­дим объ­ект до состо­я­ния тела, а тут у кли­ни­ки сло­ман авто­мо­биль и надо на так­си, а так­си не берет, три так­си мимо денег, ника­ких двой­ных счет­чи­ков, не уго­во­ришь, и даже у меня не полу­ча­ет­ся.

На глав­ной ули­це тело, все как поло­же­но, его надо хоть куда-то и вот улич­ные музы­кан­ты за неболь­шую день­гу тащат его на руках, бук­валь­но на руках, неда­ле­ко, в общем, но все-таки. Я сижу на кухне как в око­пе, я хочу спря­тать­ся под стол, когда я кра­шу ног­ти на пра­вой руке, про­ма­хи­ва­юсь и рисую на ска­тер­ти тем­но-крас­ную линию. Штрих-пунк­тир.

Ско­ро друг твой, Постум, любя­щий сло­же­нье, дав­ний долг свой вычи­та­нию запла­тит, забе­ри из-под подуш­ки сбе­ре­же­нья, там немно­го, но на похо­ро­ны хва­тит, поез­жай на воро­ной моей кобы­ле в дом гетер, под город­скую нашу сте­ну, дай им цену, за кото­рую люби­ли, пусть за эту же опла­ки­ва­ют цену, — я обе­ща­ла, и я читаю сбив­чи­во над гро­бом, а Катя Спив, Таня Пуш, и Реги­на дер­жат меня в шесть жен­ских рук очень креп­ко попе­рек живо­та, за пле­чи, за лок­ти, обе­ща­ют, что сей­час уже все, уже почти все.

Так что август начи­на­ет­ся пято­го чис­ла, у город­ско­го мор­га, а закан­чи­ва­ет­ся в нача­ле октяб­ря, когда уже дав­но нико­му ниче­го не ска­жешь, и не надо. Октябрь ока­зы­ва­ет­ся хоро­шим, очень хоро­шим, про­дол­жа­ет­ся по сей день, но я завер­шу его при­ну­ди­тель­но 31 чис­ла, без обну­ле­ния. Про­сто пусть 2016‑й, для раз­но­об­ра­зия, состо­ит из две­на­дца­ти меся­цев, а не из трех, так ведь и было заду­ма­но – две­на­дцать меся­цев года.

Источ­ник

Фото­гра­фия из жур­на­ла “Собака.ru”