Когда умрет последний писатель…

При­чем взя­лась за дело со свой­ствен­ным ей напо­ром и азар­том, тво­рить нача­ла сра­зу в каких-то нече­ло­ве­че­ских мас­шта­бах: за три года (это ее писа­тель­ский воз­раст) успе­ла напе­ча­тать три рома­на («Жиз­не­опи­са­ние Рек­са», «Либер­тар­ная груп­па име­ни Валь­те­ра» и «Тюра­там»), детек­тив, две пове­сти («Живой Бура­ти­но», «Восемь коли­до­ров»), рас­ска­зы. Ожи­да­ет пре­зен­та­ции фан­та­сти­че­ский роман «Парал­лель­ные миры в точ­ке их пере­се­че­ния». Такая неве­ро­ят­ная актив­ность все­гда при­вле­ка­ет вни­ма­ние, но на ста­дии стар­та­па авто­ру не сто­и­ло зада­вать вопро­сы – что­бы не сгла­зить, не вспуг­нуть. А вот теперь, навер­ное, уже мож­но.

Татья­на КАЗАРИНА: Не пом­ню дру­го­го слу­чая, когда сло­жив­ший­ся лите­ра­ту­ро­вед взял­ся за рома­ны. Фило­ло­ги слиш­ком хоро­шо зна­ют, что «пого­ло­вье» сочи­ни­те­лей рас­тет не по дням, круг же чита­те­лей посто­ян­но сужа­ет­ся при­бли­зи­тель­но с той же ско­ро­стью. Так что пишу­щим не поза­ви­ду­ешь. Раз­ве совре­мен­ная наша сло­вес­ность – не гиб­лое место?

Ири­на САМОРУКОВА: Пишу ради удо­воль­ствия. Я, когда была малень­кой девоч­кой, все­гда хоте­ла стать имен­но писа­те­лем. Но тогда дей­ству­ю­щие писа­те­ли были совет­ские, сочи­ня­ли про какие-то заво­ды. Что я в этом пони­маю?! И я реши­ла, что нет, пожа­луй, и ста­ла лите­ра­ту­ро­ве­дом. А теперь вот набра­лась сме­ло­сти и осу­ще­стви­ла дет­скую меч­ту.

Пыта­юсь напи­сать текст, кото­рый мне самой хочет­ся про­чи­тать. Нечто подоб­ное про­изо­шло с Аку­ни­ным. Он ведь был вполне себе извест­ный лите­ра­ту­ро­вед, зна­ме­ни­тый пере­вод­чик, а потом заме­тил, что жена, кото­рая люби­ла детек­ти­вы, пря­чет их от дру­зей – стес­ня­лась, что чита­ет дрянь. И Аку­нин решил писать для нее такие детек­ти­вы, кото­рых мож­но не сты­дить­ся. Увлек­ся и втя­нул­ся.

И вто­рое: мне хоте­лось то про­стран­ство, в кото­ром я всю жизнь живу, дотя­нуть до худо­же­ствен­но-мифо­ло­ги­че­ско­го уров­ня. Но не на кра­е­вед­че­ском уровне, когда опи­сы­ва­ет­ся каж­дая ули­ца, и с таким пафо­сом, слов­но Пан­ская – это не мень­ше, чем Пат­ри­ар­шие пру­ды, а Сама­ра – мать горо­дов рус­ских. Сама­ра для меня – место с пока еще не выяв­лен­ны­ми смыс­ла­ми, в отли­чие, допу­стим, от Пер­ми или Ека­те­рин­бур­га, кото­рые бла­го­да­ря таким совре­мен­ным авто­рам, как Алек­сей Ива­нов и Оль­га Слав­ни­ко­ва, обре­ли свою мифо­ло­гию. Их опыт заста­вил меня тоже заду­мать­ся.

ТК: Я‑то дума­ла, что вы пыта­е­тесь создать эда­кую фолк­не­ров­скую Йок­на­па­то­фу…

ИС: Я очень хоте­ла бы создать край, кото­рый был бы и сво­им, зна­ко­мым, и доста­точ­но уни­вер­саль­ным, чем сде­лать свой пода­рок здеш­не­му про­стран­ству, кото­рое в какой-то мере схва­че­но в поэ­зии, но не в повест­во­ва­тель­ных про­из­ве­де­ни­ях.

ТК: А Сама­ра это­го сто­ит? Когда-то я назва­ла про­за­и­ка Юрия Малец­ко­го «самар­ским» авто­ром, и на этом чуть не кон­чи­лась наша мно­го­лет­няя друж­ба. Его это страш­но оскор­би­ло: он счи­тал себя писа­те­лем ино­го мас­шта­ба. А вам не страш­но намерт­во при­вя­зы­вать свое твор­че­ство к Сама­ре?

ИС: Конеч­но, я на сто­роне Малец­ко­го, но, что­бы достичь како­го-то мас­шта­ба, надо начи­нать с локаль­но­го дей­ствия. Я всю жизнь живу в этом горо­де, ниче­го дру­го­го, по боль­шо­му сче­ту, не виде­ла и хоте­ла бы, что­бы у меня Сама­ра ста­ла таким же мифо­ген­ным миром, как какие-нибудь Лон­дон или Москва. Мне хочет­ся понять загад­ку наше­го горо­да, в кото­ром очень мно­го ярких лич­но­стей – я их встре­ча­ла, – но у каж­до­го из этих людей судь­ба не состо­я­лась или пря­мо при­ве­ла к смер­ти. Это стран­ное место, кото­рое дает силу, а потом ее вне­зап­но выса­сы­ва­ет. Что вли­я­ет – Вол­га, само место или, может быть, ощу­ще­ние запас­но­го како­го-то фрон­ти­ра?..

ТК: В вашей самар­ской мифо­ло­гии доволь­но мно­го безу­мия. В «Парал­лель­ных мирах» спле­те­но воеди­но мно­же­ство раз­ных мифов, кото­рые попу­ляр­ны в здеш­них кра­ях, но соеди­ня­ют­ся они в созна­нии безум­но­го чело­ве­ка. Чок­ну­тость – отли­чи­тель­ная чер­та самар­ца?

ИС: Меня вле­кут стран­ные люди. «Типи­че­ский герой в типи­че­ских обсто­я­тель­ствах» не кажет­ся мне худо­же­ствен­но про­дук­тив­ной фигу­рой, он меня не вдох­нов­ля­ет.

ТК: А чем с худо­же­ствен­ной точ­ки зре­ния так ценен сума­сшед­ший?

ИС: Тем, что он спо­со­бен не сми­рить­ся с налич­ным поло­же­ни­ем вещей. Безу­мие застав­ля­ет его отно­сить­ся к налич­ной дей­стви­тель­но­сти как к него­то­вой и име­ю­щей воз­мож­но­сти.

ТК: Надо ли так пони­мать, что в наших пале­сти­нах вся­кая неор­ди­нар­ность носит безум­ный харак­тер, неза­у­ряд­ность пря­мо ведет к сума­сше­ствию?

ИС: В каком-то смыс­ле да.

ТК: У лите­ра­ту­ро­ве­да, навер­ное, каж­дой кни­ге пред­ше­ству­ет какой-то хит­рый замы­сел. Вот, ска­жем, «Тюра­там» – самая боль­шая ваша вещь – какой для него при­ду­ман худо­же­ствен­ный ход, что­бы это не была стан­дарт­ная анти­уто­пия?

ИС: А тут глав­ное – сло­во «Тюра­там» (назва­ние желез­но­до­рож­ной стан­ции, от кото­рой шло стро­и­тель­ство Бай­ко­ну­ра). Чисто рит­ми­че­ски оно зву­чит иди­о­тич­но и экзо­тич­но, в нем есть что-то этно­гра­фи­че­ское и что-то цир­ко­вое, дурац­кое, кар­на­валь­ное. В цен­тре рома­на – закры­тый город, «зато­чен­ный» на кос­мос. В этом при­чи­на всех огра­ни­че­ний, мате­ри­аль­ной обез­до­лен­но­сти-обо­бран­но­сти. Все мож­но пере­не­сти ради высо­кой цели по име­ни Тюра­там. Идея-то была в том, что­бы про­стро­ить вокруг Тюра­та­ма гале­рею всех мест­ных пер­со­на­жей – инже­не­ров, пре­по­да­ва­те­лей выс­шей шко­лы, дея­те­лей искус­ства, чинов­ни­ков… Эта­кий чело­ве­че­ский кос­мос, воз­ни­ка­ю­щий вокруг идеи поко­ре­ния кос­мо­са. С одной сто­ро­ны, разо­мкну­тость в меж­пла­нет­ные про­стран­ства, с дру­гой – пол­ная гер­ме­тич­ность и сек­рет­ность, кото­рая наше­му горо­ду все­гда была свой­ствен­на. Здеш­ние места норо­вят пре­вра­тить­ся в зону, и не в «тар­ков­ском» смыс­ле, а в пря­мом. Позд­не­со­вет­ская Сама­ра, кото­рую я пом­ню, она такая. Доста­точ­но огра­ни­чен­ное душ­ное про­стран­ство, хотя места­ми и очень уют­ное, душев­ное, хле­бо­соль­ное.

ТК: А поче­му вас не инте­ре­су­ет совре­мен­ная Сама­ра?

ИС: Очень инте­ре­су­ет, но она и совре­мен­ная такая.

ТК: Тогда это город, кото­рый вне исто­рии.

ИС: Он запас­ная исто­рия. Здесь все может про­изой­ти, но ниче­го нико­гда не про­ис­хо­дит. На моей памя­ти, по край­ней мере, здесь не про­ис­хо­ди­ло ниче­го осо­бен­но­го. Все собы­тия носи­ли сугу­бо внут­рен­ний и част­ный харак­тер. Здесь люди живут част­ной жиз­нью, а боль­шая обще­ствен­ная жизнь – в зна­чи­тель­ной мере симу­ля­ция.

ТК: У этой про­зы есть какое-то про­све­ти­тель­ское зада­ние?

ИС: Конеч­но. Я хочу пред­ло­жить сво­им сту­ден­там сюже­ты лите­ра­ту­ры в новой упа­ков­ке. Может быть, они пой­мут, что в лите­ра­ту­ре – не толь­ко идеи про «малень­ко­го чело­ве­ка» или любовь к Родине. Я знаю, что у меня два сор­та чита­те­лей: сту­ден­ты и кол­ле­ги, во-пер­вых, и это жен­щи­ны после соро­ка. Их доволь­но мно­го. Они как при­вык­ли с юно­сти читать, так и чита­ют. А моло­дежь, навер­ное, при­вле­ка­ет хули­ган­ский обер­тон, хотя я спе­ци­аль­но к нему не стрем­люсь. Я про­сто пишу для соб­ствен­но­го удо­воль­ствия. И нико­гда не знаю, куда это при­ве­дет и чем кон­чит­ся.

ТК: Но я слы­ша­ла, что пер­вая повесть, детек­тив­ная, была зара­нее про­ду­ма­на до мело­чей.

ИС: Нет, я толь­ко зна­ла, кто убил. А как, поче­му – при­ду­ма­лось в ходе пись­ма. Детек­тив – хоро­шая шко­ла, ибо в нем обя­за­тель­на логи­че­ская схе­ма, удер­жи­ва­ю­щая буй­ство нео­фит­ской фан­та­зии. Автор, в отли­чие от чита­те­ля, дол­жен зара­нее знать, кто убий­ца, пото­му что детек­тив при­ду­мы­ва­ет­ся с кон­ца. Все собы­тия в моем детек­ти­ве опро­ки­ну­ты в созна­ние пер­со­на­жей, и чита­те­лю при­хо­дит­ся само­сто­я­тель­но оце­ни­вать объ­ек­тив­ность улик, зара­нее не поняв, ули­ка это или про­сто пси­хо­ло­ги­че­ская деталь. В зна­чи­тель­ной сте­пе­ни интри­га дер­жит­ся на этом напря­же­нии.

ТК: Сквозь ваших пер­со­на­жей хоро­шо вид­ны про­то­ти­пы. Это то, что назы­ва­ет­ся «роман с клю­чом» – фор­ма эффект­ная, очень зани­ма­тель­ная: такой текст – это ведь отча­сти и сплет­ня? Но у тако­го про­из­ве­де­ния малень­кий ради­ус дей­ствия: наме­ки на кон­крет­ных людей понят­ны толь­ко тем, кто их зна­ет.

ИС: А я из этих про­то­ти­пов выби­раю тех, кто «тянет на уни­вер­са­лизм». Если на меня кто-то оби­жа­ет­ся, я пре­тен­зий не при­му, пото­му что счи­таю, что я обес­смер­ти­ла это­го чело­ве­ка. Ведь если тебя изоб­ра­зи­ли в лите­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии – в любом виде, – ты ста­но­вишь­ся не про­сто лицом, но в извест­ном смыс­ле сим­во­лом. Даже если кни­гу про­чтут два чело­ве­ка. Я счи­таю, что это дар. Я ода­ри­ваю сво­их про­то­ти­пов. Я и себя опи­сы­ваю, но все­гда в доста­точ­но гро­теск­ном виде. Один раз даже имя свое отда­ла геро­ине.

ТК: А пере­пи­сать свои тек­сты нико­гда не хочет­ся?

ИС: Ну нет. Твор­че­ство – дело доволь­но спон­тан­ное, жизнь в пись­ме, и уж как я ее про­жи­ла – так про­жи­ла. Я не гово­рю про опе­чат­ки: что я толь­ко ни дела­ла – они всё рав­но отку­да-то выска­ки­ва­ют! Это про­сто невы­но­си­мо. Если текст наив­ный или коря­вый, пусть тако­вым и оста­ет­ся. У меня есть зна­ко­мые, кото­рые чита­ли все мои вещи, и раз­ным людям нра­вит­ся раз­ное. Если бы я нача­ла пере­пи­сы­вать, там бы кам­ня на камне не оста­лось.

ТК: Рома­ны были, пове­сти были, рас­ска­зы, а сти­хи?

ИС: Да я их писа­ла до заму­же­ства, но, как толь­ко вышла замуж, уни­что­жи­ла все, опа­са­ясь, как бы с ними супруг не позна­ко­мил­ся. Я могу гнать сти­хи кило­мет­ра­ми, и имен­но поэто­му я это­го не делаю. Я вооб­ще счи­таю, что сти­хов у нас нава­лом, а вот с про­зой про­бле­мы. Я думаю, что на фил­фа­ке надо вво­дить заня­тия по худо­же­ствен­но­му пись­му, пото­му что пишу­щий чело­век совсем по-дру­го­му чита­ет. Ему гораз­до инте­рес­ней читать. И потом, когда ты, пишу­щий, чита­ешь дру­го­го, что бы он ни писал, неожи­дан­но вдох­нов­ля­ешь­ся. Чем боль­ше я пишу, тем боль­ше читаю. Когда я вижу све­жий худо­же­ствен­ный текст, я ста­ра­юсь его про­честь, даже если это какой-нибудь мерз­кий При­ле­пин. Начав сочи­нять исто­рии, я ста­ла видеть тех­ни­ку рас­ска­за. Вот автор запол­ня­ет пусто­ту, доста­ет из рука­ва лите­ра­тур­ные заго­тов­ки, здесь «гонит текст», запол­няя пусто­ту стра­ниц, а в этом месте – под­лин­ный.

ТК: Ходят слу­хи, что оче­ред­ное про­из­ве­де­ние вы пише­те о фил­фа­ке. Это такая пес­ня акы­на – что вижу, о том и пою? Или есть какой-то необыч­ный замы­сел?

ИС: Есть, при­чем «обще­ствен­но-поли­ти­че­ский», он свя­зан с тем, что наш фил­фак струк­тур­но уже совер­шен­но не тот, на кото­ром учи­лась я, и мне инте­рес­но поду­мать о его даль­ней­шей судь­бе. Это жест­кий роман. Фило­ло­гия ведь доволь­но забав­ная нау­ка: она учит нас жиз­ни, опи­ра­ясь на вымыш­лен­ные исто­рии и мерт­вые язы­ки. Есть ведь в этом нечто мисти­че­ское. Этот роман – попыт­ка понять, куда же теперь денет­ся лите­ра­ту­ра, кото­рая ушла с фил­фа­ка. Она ведь не может нику­да деть­ся, пото­му что ста­но­вит­ся внут­рен­ним моти­вом поступ­ков пер­со­на­жей, даже тех, кото­рые не осо­бен­но и чита­ют. В извест­ном смыс­ле сло­ва это пост­мо­дер­нист­ский роман, но мой пост­мо­дер­низм обра­щен к чело­ве­ку, кото­рый зна­ет, кто такой Горь­кий, но нико­гда его не читал. Это пост­мо­дер­низм для чело­ве­ка, в созна­нии кото­ро­го суще­ству­ет аме­ри­кан­ский писа­тель Эд Гар­по (так недав­но один сту­дент напи­сал об Эдга­ре По). По жан­ру «Факуль­тет чте­ния и пись­ма». С дру­гой сто­ро­ны, это гро­теск­ный опыт в духе наших 20‑х – Ваги­но­ва или «Вече­ров на Васи­льев­ском ост­ро­ве» Каве­ри­на. Роман об ухо­дя­щей эпо­хе – эпо­хе боль­ших нар­ра­ти­вов, серьез­ных интер­пре­та­ций.

ТК: Фило­ло­гия ухо­дит, а что при­хо­дит?

ИС: Если б я зна­ла! Воз­мож­но, по этой при­чине я никак не могу закон­чить роман! Лите­ра­ту­ра не име­ет пра­ва исчез­нуть. «Толь­ко рав­ный пой­мет», – гово­рил Ман­дель­штам. Рав­ный – это не зна­чит такой же гени­аль­ный, про­сто тот, у кого сход­ный опыт, кто пишет сам. В этом смыс­ле совре­мен­ные авто­ры реани­ми­ру­ют писа­те­лей про­шло­го. Как толь­ко умрет послед­ний писа­тель, умрет и Пуш­кин. «И сла­вен буду я, доколь в под­лун­ном мире жив будет хоть один пиит». Худож­ни­ки про­шло­го дер­жат­ся теми, кто пишет сей­час.

Бесе­до­ва­ла Татья­на КАЗАРИНА

Лите­ра­ту­ро­вед, док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор кафед­ры рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Фото Гора МЕЛКОНЯНА и Книж­но­го фору­ма

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та»,

№ 15 – 16 (103 – 104) за 2016 год (сен­тябрь)