Про Илью Полякова

Я совал ему денег, пред­ла­гал что-то сде­лать, какую-то кон­крет­ную рабо­ту, ерун­да, но уж чем мог. Он ниче­го не делал в послед­ние годы, даже если согла­шал­ся и брал­ся, даже если вызы­вал­ся сам. Потом дол­го изви­нял­ся и рас­ска­зы­вал исто­рию, про­изо­шед­шую с ним на послед­нем “зада­нии”. Про два часа интер­вью с мос­ков­ским теат­раль­ным кри­ти­ком. Кста­ти, един­ствен­ный из самар­ских жур­на­ли­стов, кому такое интер­вью с мос­ков­ской гостей пона­до­би­лось. Давай рас­шиф­ро­вы­вай и поста­вим — гово­рил я, но знал, что ниче­го он не будет рас­шиф­ро­вы­вать. Не нуж­но ему. Пони­ма­ние, воз­мож­ность быть услы­шан­ным от умно­го, инте­рес­но­го ему чело­ве­ка он полу­чил. Что еще? Про­чте­ния и лай­ки?! Я вот вижу сей­час Илю­ши­ну улыб­ку и быст­рое зыр­ка­нье из-под лба — то ли иро­ни­че­ское, то ли пре­зри­тель­ное.

Он не стал мизан­тро­пом. Илья Поля­ков — очень доб­рый чело­век. Это неви­ди­мое и не нуж­ное в ста­биль­ное вре­мя каче­ство. Вред­ное. Чело­век в костю­ме бел­ки, поби­ра­ю­щий­ся сре­ди сво­их зна­ко­мых и даже “дру­зей”, удоб­но не заме­ча­ю­щих тво­ей нище­ты и отча­я­ния. А ты все­гда шутил, Илю­ша. В этом мерз­ком про­во­няв­шем потом костю­ме бел­ки. Шутил. С груст­ной улыб­кой рас­ска­зы­вал, как “бел­ку” поби­ли моло­дые хачи, про­сто, по при­ко­лу. Гово­рил и даже не осуж­дал. Рас­ска­зы­вал про то, как стран­но про­сить день­ги у людей выхо­дя­щих из Опер­но­го, да и не пода­ют куль­тур­ные. Часа­ми ходил по ули­цам. Соби­рал гро­ши. Пото­му что даже гово­ря­щая бел­ка в нашем горо­де зара­ба­ты­ва­ет боль­ше, чем поэт, худож­ник или жур­на­лист. И все эти страш­ные вещи Илья рас­ска­зы­вал все­гда с улыб­кой и сме­хом, нахо­дил в этом ужа­се что-то дей­стви­тель­но очень смеш­ное. Я десят­ки раз гово­рил ему — ну, вот, ты про это и напи­ши. Испо­ведь белоч­ки!!! Это же будет кру­че любых Довла­то­вых и Буков­ски. Он сме­ял­ся в ответ, и я не хотел слы­шать горечь и боль в его сме­хе. Пото­му что еще у Ильи была такая ста­ро­мод­ная вещь, как жиз­нен­ные прин­ци­пы. Он вполне бы мог при­стро­ить­ся в какую-нибудь пра­ви­тель­ствен­ное СМИ и пре­крас­но — умно и талант­ли­во — рас­ска­зы­вать с экра­на про рост удо­ев и гастро­ли народ­ных арти­стов. Мог, да не мог. Пото­му что для него даже поби­рать­ся, было чест­нее, чем это.

Зна­е­те поче­му? Пото­му что в Илю­ше было еще и досто­ин­ство. Такое кри­вое, но креп­кое досто­ин­ство рус­ско­го алко­го­ли­ка. Он был умнее и начи­тан­ней, эру­ди­ро­ван­ней и тонь­ше, чем 99% его реаль­ных и потен­ци­аль­ных началь­ни­ков. И для него было чест­ней поби­рать­ся, чем скло­нять­ся перед неве­же­ством и чван­ством. А еще он не мог прой­ти мимо выки­ну­тых книг и даже, когда не имел дома, тас­кал за собой какие-то огром­ные собра­ния сочи­не­ний, брал кни­ги у зна­ко­мых и незна­ко­мых. Книж­ный маль­чик — пред­по­чел уме­реть, но не стать взрос­лым лже­цом.

Илье очень понра­ви­лось, когда я напи­сал о погиб­шем Роме Хаха­лине — таком же без­за­вет­ном алка­ше — “еро­фе­ев­ский шатен на про­ни­зы­ва­ю­щем вет­ру эпо­хи”. Ты хотел им стать Илья? Теперь ты один из них — нерв­ных шате­нов, с неле­пой судь­бой, пре­крас­ны­ми сти­ха­ми, седы­ми пря­дя­ми и раз­дав­лен­ной жиз­нью.

Они нальют тебе мол­ча, Илья, ты най­дешь, нако­нец, достой­ных тво­е­го ума и иро­нии собе­сед­ни­ков. Иди к ним, Илья, они ждут тебя им важ­но и инте­рес­но твоё мне­ние, твой слог… С ними тебе будет луч­ше, чем здесь. Про­щай, тез­ка.

PS: Я пишу эти стро­ки, пото­му что ясно вижу, как мы встре­ча­ем­ся с тобой, ты хит­ро смот­ришь, немно­го из-под лба и спра­ши­ва­ешь: что, Суль­дин, даже про мерт­во­го меня не нашел пары доб­рых слов? Нашел, Илья, про­сти, что толь­ко сей­час.