Как Эльдара Небольсина три сфинкса не съели

Долж­на вкрат­це пре­ду­пре­дить, чего не появит­ся: эле­мен­тар­ных, хотя и рас­про­стра­нен­ных оце­нок. Все мои ком­пли­мен­ты, вся любовь, все вос­хи­ще­ние – это­му уди­ви­тель­но­му музы­кан­ту. Но затер­ты­ми сло­ва­ми объ­яс­нять, как поет у него рояль, как тон­ко и точ­но выстро­е­на мело­ди­че­ская линия, как мно­го­слой­на мно­го­темб­ро­вая фак­ту­ра – изви­ни­те, не буду. Пиа­нист суще­ству­ет в таком напря­жен­ном смыс­ло­вом, духов­ном, ассо­ци­а­тив­ном поле, что хочет­ся тоже попла­вать в вол­нах ассо­ци­а­ций, обсу­дить духов­ное содер­жа­ние его интер­пре­та­ции, а от при­ми­тив­ных ком­пли­мен­тов уйти подаль­ше.

***

Отслу­ши­ваю 30‑ю сона­ту Бет­хо­ве­на. «Пить, пить, пить, пить», – выво­дит за окном сини­ца. Дай­те же ей, нако­нец, пить, удо­вле­тво­ри­те при­тя­за­ния зарвав­ше­го­ся пер­на­то­го!

Трид­ца­тая сона­та – одна из пяти послед­них его сонат. Их все­го трид­цать две. С 28‑й по 32‑ю (наря­ду с послед­ни­ми опу­са­ми квар­те­тов и Девя­той сим­фо­ни­ей) отно­сят­ся музы­ко­ве­да­ми к так назы­ва­е­мо­му «позд­не­му сти­лю» Бет­хо­ве­на.

Для музы­кан­тов (наи­ме­нее лег­ко­мыс­лен­ных из них) позд­ний Бет­хо­вен – свя­ты­ня. Для иссле­до­ва­те­лей – камень пре­ткно­ве­ния.

Что такое «камень пре­ткно­ве­ния»? Все­гда дума­ешь: про­сто образ­ное выра­же­ние. Но читая, что пишут о позд­них сона­тах музы­ко­ве­ды, так и видишь, как они «пре­ты­ка­ют­ся». Или «пре­ткно­ве­ют»?

Начи­ная с поэта Рель­шта­ба – это он, впав в меч­та­тель­ный роман­ти­че­ский экс­таз, назвал Лун­ную сона­ту «Лун­ной». Поко­ле­ния оду­ра­чен­ных слу­ша­те­лей ищут и не нахо­дят в ее пер­вой части ноч­ной пей­заж.

Вождь наш, упраж­няя свою огром­ную, но уже, види­мо, под­то­чен­ную ате­ро­скле­ро­зом память, послу­шал в домаш­нем кон­цер­те бет­хо­вен­скую сона­ту и обо­звал ее «Аппас­си­о­на­той». Меж тем извест­но, что игра­ли ему «Пате­ти­че­скую». Спу­тал два сло­ва с похо­жи­ми лати­но­языч­ны­ми кор­ня­ми. Ну, неуди­ви­тель­но: год сто­ял 1920‑й, роко­вая тер­ро­рист­ка в него уже стре­ля­ла, и вот она, пер­вая ласточ­ка ленин­ской болез­ни. Хотя вполне допус­каю, что это спу­тал Мак­сим Горь­кий, опи­сав­ший собы­тие. Ради крас­но­го слов­ца несколь­ко пре­уве­ли­чил, как это часто слу­ча­лось с вели­ким про­ле­тар­ским писа­те­лем: «Аппас­си­о­на­та» рядом с «Пате­ти­че­ской» – как Эрми­таж рядом с самар­ским тубер­ку­лез­ным дис­пан­се­ром. Похо­же, да не то.

Йоахим Кай­зер, немец­кий исто­рик пиа­низ­ма, в моно­гра­фии об испол­ни­те­лях сонат Бет­хо­ве­на при­во­дит выска­зы­ва­ние ком­по­зи­то­ра: «И поче­му это такой попу­ляр­но­стью поль­зу­ет­ся моя Четыр­на­дца­тая сона­та? (Это как раз «Лун­ная».) Ведь моя луч­шая сона­та – Два­дцать чет­вер­тая!». На вид доста­точ­но лег­кая. Сочи­ня­лась для моло­дой девуш­ки, его уче­ни­цы. И Трид­ца­тая, после неве­ро­ят­но труд­ной 29‑й, кажет­ся чем-то вро­де «Дет­ско­го аль­бо­ма».

Про­сто­та все­гда обман­чи­ва. В ней все­гда есть своя слож­ность, часто неоче­вид­ная, но от это­го не менее замыс­ло­ва­тая. Загля­ни­те на «ЮТуб» в поис­ках 30‑й сона­ты – он полон музи­ци­ру­ю­щих девиц. Конеч­но, обра­ща­ют­ся к сона­те и вели­кие пиа­ни­сты, но девиц – как синиц под окном! Навер­ное, пиа­ни­сти­че­ские девоч­ки себе и сами кажут­ся сини­ца­ми – темы сона­ты рас­па­да­ют­ся на пти­чий щебет, на шелест лист­вы, на мел­кие кре­сти­ки сире­ни. Дунул вете­рок – раз­ле­те­лись птич­ки, осы­па­лась кисть сире­ни, чер­ной тучей надви­нул­ся на пей­заж зна­ме­ни­тый бароч­ный «аккорд ужа­са» – умень­шен­ный сеп­так­корд. И при­оста­но­ви­лось на секун­ду ров­ное тече­ние вре­ме­ни.

Вот он. Это он и есть, камень пре­ткно­ве­ния. Корот­кие ост­ров­ки регу­ляр­но­го отщел­ки­ва­ния секунд – и выход из меха­ни­сти­че­ской непре­рыв­но­сти. Сво­бо­да! Но не та, что на бар­ри­ка­дах, полу­го­лая, крас­ной тряп­кой раз­ма­хи­ва­ла – сво­бо­да ассо­ци­а­ций, памя­ти, сво­бо­да для паря­щей в небе­сах души. Сво­бо­да пиа­ни­сту, пере­хо­дя­ще­му из ров­но­го «шеле­ста лист­вы» в неров­ность меж­те­ма­ти­че­ско­го эфи­ра. Удив­ля­ет, кста­ти, музы­каль­ная чут­кость пти­чек – на пиа­нис­си­мо они уме­ря­ют гром­кость сво­е­го щебе­та­ния, в высо­ком реги­стре «флей­то­вые» сини­цы усту­па­ют писк­ли­вым стри­жам. Вот они, стри­жи, сво­и­ми визг­ли­вы­ми нож­ни­ца­ми коду от пер­вой части отстриг­ли – и уле­те­ли. Один вто­ро­пях в мою лод­жию пле­чом вкря­пал­ся.

Слож­ность, конеч­но, не про­сто в под­ра­жа­нии при­ро­де – там вете­рок, там он улег­ся вдруг. Тако­го будет пол­но у Шума­на, потом у Дебюс­си, Скря­би­на – и ниче­го, все с этим как-то справ­ля­ют­ся. Спон­тан­ность, роман­ти­че­ская нере­гу­ляр­ность. Мы при­вык­ли. У Бет­хо­ве­на спон­тан­ность укла­ды­ва­ет­ся в пан­те­и­сти­че­скую кон­цеп­цию. «Неуди­ви­тель­но, – ска­же­те вы. – Рус­со, пан­те­изм, обо­жеств­ле­ние все­го Божье­го мира, воз­врат к при­ро­де…»

Пан­те­изм вро­де ника­ких зако­нов соблю­дать не обя­зан. Каж­дый пони­ма­ет как уме­ет. Фило­соф­ству­ю­щий живо­пи­сец Филипп Отто Рун­ге – одним обра­зом, вели­кий немец­кий худож­ник Кас­пар Давид Фри­дрих – дру­гим. У обо­их (кажет­ся, и у немец­ких поэтов-роман­ти­ков) мир, про­ни­зан­ный дыха­ни­ем сотво­рив­ше­го его Боже­ства, велик и един. У Бет­хо­ве­на его пан­те­и­сти­че­ская все­лен­ная состо­ит из мел­ких «гнез­ды­шек», это кон­спект, наброс­ки, эски­зы. Мир в ста­нов­ле­нии, Бог над ним еще рабо­та­ет. Но кто обви­нит Бога в отсут­ствии логи­ки?

Вот и у Бет­хо­ве­на в чере­до­ва­нии импро­ви­за­ци­он­ных эпи­зо­ди­ков – желез­ная, неот­ме­ни­мая логи­ка немец­ко­го клас­си­циз­ма. Най­ти баланс меж­ду зако­ном и сво­бо­дой… Меж­ду душой и все­лен­ной… Ищи, пиа­нист!

Он и ищет. Эль­дар Небо­ль­син, люби­мец зву­ча­ще­го кос­мо­са, люби­мый пиа­нист синиц, ласто­чек, воро­бьев и наш тоже, судя по вос­тор­жен­но­му при­е­му самар­ской пуб­ли­кой его самых тон­ких, неж­ных, едва уло­ви­мых пиа­нис­си­мо, зву­ко­вых вих­рей его фор­те.

***

Пой­ти шуга­нуть сини­цу? Сона­та закон­чи­лась, и неуго­мон­ная пти­ца выво­дит свое «пить, пить, пить, пить». А когда напьет­ся, поле­зут из скор­лу­пы птен­цы. Тут уж из дома беги! В рит­ме бет­хо­вен­ской «темы судь­бы» ново­рож­ден­ные будут орать: «Смерть чер­вя­ку!», «Неси чер­вя!». Вот так и необъ­ят­ная бароч­ная все­лен­ная гро­зит гибе­лью мел­кой пес­чин­ке, чер­вяч­ку, возо­мнив­ше­му себя вен­цом тво­ре­ния.

Такой же роко­вой угро­зы пол­на и Чако­на Баха-Бузо­ни. Чако­на и пас­са­ка­лья свя­за­ны с иде­ей неот­вра­ти­мо­сти смер­ти, явля­ясь сво­е­го рода иллю­стра­ци­ей живо­пис­ных «Пля­сок смер­ти»: смерть при­гла­ша­ет на танец раз­ных пред­ста­ви­те­лей рода чело­ве­че­ско­го – от папы рим­ско­го, импе­ра­то­ров, епи­ско­пов – до тор­гов­цев, хле­бо­паш­цев, нищих. Зна­ем, чем кон­ча­ют­ся такие тан­цы…

В нашей жиз­ни «Пляс­ки смер­ти» – не повсе­днев­ное зре­ли­ще. Куда зай­ти, полю­бо­вать­ся? Чита­ешь о них, видишь иллю­стра­ции – ну чего там, вся-то смерть – с воро­бья ростом. А вот стою я в Любе­ке, в Мари­ен­кир­хе, перед одной из самых зна­ме­ни­тых «Пля­сок смер­ти»: худож­ник Бернт Нот­ке, 1477 год. Ниче­го не с воро­бья ростом – вполне мне под стать. Непе­ре­да­ва­е­мый ужас охва­ты­ва­ет душу при виде чере­ды из 24 пер­со­на­жей, кото­рые, кажет­ся, и не подо­зре­ва­ют, что отпля­сы­ва­ют со ске­ле­том.

В Чаконе Баха их трид­цать – неболь­ших эпи­зо­ди­ков по четы­ре так­та. В каж­дом – своя исто­рия жиз­ни, своя душа. Эль­дар Небо­ль­син уди­ви­тель­но уме­ет рабо­тать с мель­чай­ши­ми дета­ля­ми, выстра­и­вать из воро­бья живое, осмыс­лен­ное, вполне чело­ве­че­ское суще­ство. Выстра­и­вать логи­ку чело­ве­че­ской жиз­ни. А она зада­ет­ся гар­мо­ни­че­ской логи­кой: тони­ка – на ней не камен­ный мону­мент, на ней – в сле­ду­ю­щем так­те – страст­ная бароч­ная жести­ку­ля­ция тяну­щей­ся к све­ту спа­се­ния души. Пол­жиз­ни про­жи­то… Бас ска­ты­ва­ет­ся к тра­ги­че­ско­му мажо­ру шестой сту­пе­ни, к неот­вра­ти­мо­сти суб­до­ми­нан­ты и смерт­но­му при­го­во­ру доми­нан­ты.

Один на дру­гой гро­моз­дят­ся четы­рех­такт­ные квад­ра­ти­ки. По пра­ви­лам бароч­но­го жан­ра вари­а­ций на бас­со ости­на­то (неиз­мен­ный бас; в чаконе – не толь­ко бас, но и вся гар­мо­ни­че­ская построй­ка повто­ря­ет­ся из вари­а­ции в вари­а­цию) – так вот, по пра­ви­лам жан­ра посте­пен­но дви­же­ние рас­тор­ма­жи­ва­ет­ся. Смерть вхо­дит в раж. То она тихая, состра­да­ю­щая, почти неж­ная, то пре­вра­ща­ет­ся в без­жа­лост­ный ура­ган. Испол­ни­те­ли любят укруп­нять эту моза­ич­ную фор­му, сти­рать гра­ни меж­ду мел­ки­ми квад­ра­ти­ка­ми, под­чи­нять все еди­но­му кре­щен­до, еди­но­му пото­ку бытия (небы­тия?). Небо­ль­син, наобо­рот, под­чер­ки­ва­ет отдель­ность и само­до­ста­точ­ность каж­дой такой четы­рех­так­то­вой «жиз­ни». Тем более мрач­но и жут­ко выгля­дит фор­тис­си­мо тор­же­ству­ю­щей Смер­ти – в тех тща­тель­но выве­рен­ных ком­по­зи­ци­он­ных момен­тах, где она насти­га­ет нас не пооди­ноч­ке, а в вих­рях Кре­стьян­ской вой­ны и Рефор­ма­ции, Трид­ца­ти­лет­ней вой­ны, в кострах Контр­ре­фор­ма­ции…

Ну, Бах – лад­но, у него свой опыт, хра­нил его Бог от ужа­сов ХХ века. А вот кто, инте­рес­но, ком­по­зи­цию совре­мен­ной исто­рии сочи­ня­ет? Какой злой гений отме­ря­ет вре­мен­ные отрез­ки, впи­сы­ва­ет в них кро­ва­вые куль­ми­на­ции миро­вых войн?

Кста­ти, о ХХ веке – в чело­ве­че­ском и музы­кант­ском опы­те испол­ни­те­ля обыч­но чита­ет­ся если и не вся сум­ма его пред­став­ле­ний о мире (кто я такая, что­бы всю сум­му зна­ний, весь теза­у­рус Небо­ль­си­на из его «Чако­ны» счи­ты­вать?), то уж во вся­ком слу­чае уга­ды­ва­ют­ся какие-то отго­лос­ки, что-то вполне узна­ва­е­мое. Что, напри­мер? Жут­кая куль­ми­на­ция пер­вой части «Ленин­град­ской» сим­фо­нии Шоста­ко­ви­ча – при пере­хо­де к репри­зе – и не менее жут­кий оди­но­кий плач фаго­та – над остан­ка­ми раз­ру­шен­ной побоч­ной темы. У Шоста­ко­ви­ча темб­ро­вое мыш­ле­ние – в духе ХХ века. Но на «Чако­ну» у Небо­ль­си­на оно, несо­мнен­но, повли­я­ло. Вот инте­рес­но, созна­тель­но он это дела­ет или нет? Конеч­но, мно­гие вещи в интер­пре­та­ции могут воз­ник­нуть вполне инту­и­тив­но, вне зави­си­мо­сти от наме­ре­ний и воли пиа­ни­ста.

***

В «Кар­на­ва­ле» Шума­на (тре­тьем и послед­нем про­из­ве­де­нии про­грам­мы) стал­ки­ва­ют­ся или раз­во­дят­ся по раз­ным полю­сам разъ­еда­ю­щие душу про­ти­во­по­лож­но­сти. Пора­зи­тель­ной жиз­нью они живут у Небо­ль­си­на. Сверху­тон­чен­ное, неж­ное, пол­ное таин­ствен­ных под­го­лос­ков зву­ча­ние тре­пе­щет в «Пье­ро», «Эвзебии», «Шопене». Бур­ное, экзаль­ти­ро­ван­ное – в голо­во­лом­ном дви­же­нии «Пага­ни­ни», в лику­ю­щем тор­же­стве «Давидс­бюнд­ле­ров». Мел­ким кон­фет­ти рас­сы­па­ют­ся пьес­ки напо­до­бие «Тан­цу­ю­щих букв». Пест­рый, бес­пре­рыв­но дви­жу­щий­ся мир…

А посре­ди него сидят три «Сфинк­са». Это про­сто носи­те­ли «бук­вен­ной загад­ки» «Кар­на­ва­ла», а она там есть, есть бук­вен­но-музы­каль­ный шифр, кото­рый при­ня­то иметь в виду, но слу­ша­те­лям не пока­зы­вать. Обыч­но «Сфинк­сов» не игра­ют. На вид (и по суще­ству) там играть вро­де и нече­го: в пер­вом «Сфинк­се» – четы­ре ноты, во вто­ром – три, в тре­тьем – опять четы­ре. Каж­дая – бре­вис (бре­вис равен двум целым нотам, то есть вось­ми чет­вер­тям).

Играл, как извест­но, «могу­чей льви­ной лапой» леген­дар­ный Антон Рубин­штейн. Игра­ет и Небо­ль­син. Не оглу­ша­ет мощ­ным льви­ным рыком – зада­ет жут­ко­ва­тую загад­ку. Чего их лапой по затыл­ку бить! Он (Сфинкс) их про­сто сло­па­ет – тех, кто не зна­ет, зачем эти бук­вы. Нас, как види­те, и не съе­ли. А вас? Близ­ко не под­хо­ди­те – те, кто био­гра­фии Шума­на не читал! Сфинк­сы – крайне опас­ные суще­ства!

Анек­дот из жиз­ни ДМШ. Пре­по­да­ва­тель­ни­ца, уволь­ня­ясь с рабо­ты, под конец хоте­ла «хлоп­нуть две­рью», насо­лить кол­ле­гам. Сде­ла­ла она это так: выучи­ла пер­во­класс­ни­ка играть «Сфинк­сов». Учи­тель­ни­ца объ­яс­ни­ла маль­чу­га­ну: в этих пье­сах глав­ное – счи­тать. Возь­мешь нот­ку – и мед­лен­но отсчи­ты­вай 8 чет­вер­тей.

И вот экза­мен. В про­грам­ме номер из «Кар­на­ва­ла». «Ух ты, в семь лет – и из «Кар­на­ва­ла!» – вос­хи­ща­ет­ся комис­сия. Уче­ник садит­ся. «Ми-бемоль… два… три…» – тер­пе­ли­во счи­та­ет. Отсчи­тал восемь. Теперь до – до вось­ми. О чудо тер­пе­ния! Пере­хо­дим, на тех же усло­ви­ях, к си… Педа­го­ги­ня мол­ча зло­рад­ству­ет. Комис­сия мед­лен­но заки­па­ет. Дол­го ей еще кипеть! Поче­му-то сме­лую экс­пе­ри­мен­та­тор­шу пин­ком под зад не выста­ви­ли, поща­ди­ли невин­ное дет­ство уче­ни­ка.

***

Гастро­ли фее­ри­че­ско­го пиа­ни­ста завер­ша­лись Вто­рым кон­цер­том Чай­ков­ско­го в сим­фо­ни­че­ской про­грам­ме, посвя­щен­ной юби­лею ком­по­зи­то­ра (дири­жер – Миха­ил Щер­ба­ков).

Ната­лья Эски­на

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­ве­де­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Фото Дени­са Его­ро­ва