Реквием жонглера во имя жизни

Очень слож­но избе­жать дав­но уже ском­про­ме­ти­ро­ван­но­го пафо­са и повы­шен­но­го гра­ду­са серьез­но­сти в отно­ше­нии к соб­ствен­ной лите­ра­тур­ной жиз­ни, не сва­ли­ва­ясь при этом в бес­ко­неч­ную амби­ва­лент­ность, обес­це­нен­ность и нераз­ли­че­ние, при­ки­ды­ва­ю­ще­е­ся ост­ро­уми­ем.

В любом слу­чае, сего­дня, а это «сего­дня» длит­ся по мень­шей мере послед­ние три года, я не толь­ко сти­ли­сти­че­ски, эти­че­ски и пси­хо­ло­ги­че­ски, но и физи­че­ски ощу­щаю оглу­ши­тель­ный раз­лом и бес­со­вест­ный раз­рыв вре­ме­ни и куль­тур­но­го про­стран­ства.

Веро­ят­но, этот «рас­пад ато­ма» несо­по­ста­вим с тем, что про­ис­хо­ди­ло в Рос­сии век назад. Веро­ят­но. Но субъ­ек­тив­ное болез­нен­ное чув­ство поте­ри воз­ду­ха и язы­ка, пре­тен­ду­ю­ще­го хотя бы на мини­маль­ную уни­вер­саль­ность, кажет­ся неот­вра­ти­мым и бес­по­щад­ным. Эпо­ха рос­сий­ско­го «пост­мо­дер­нист­ско­го гума­низ­ма» ерни­че­ским шепо­том, сры­ва­ю­щим­ся на отча­ян­но иро­ни­че­ский крик и лири­че­скую испо­ве­даль­ность, при­ка­зы­ва­ет дол­го жить. Завер­ша­ет­ся не толь­ко целый и целост­ный куль­тур­ный пери­од зри­мой сво­бо­ды и речи, закан­чи­ва­ет­ся (закон­чи­лась?) соб­ствен­ная сколь-нибудь соци­аль­ная био­гра­фия.

Оста­ет­ся телес­ная испу­ган­ная дан­ность, выгля­дя­щая все более фан­та­стич­но, сред­не­ве­ко­во, вар­вар­ски и чудо­вищ­но. Оста­ют­ся уси­лия и вспыш­ки созна­ния и памя­ти, экзи­стен­ци­аль­ные сны, очень похо­жие на эми­грант­ские попыт­ки сохра­нить рече­вую под­лин­ность и антро­по­ло­ги­че­скую адек­ват­ность. С ост­рым и бес­про­буд­ным чув­ством чело­ве­ка, пере­жив­ше­го свое вре­мя…

В поэ­ти­че­ской серии «Цир­ка «Олимп» выхо­дит кни­га избран­ных сти­хов Дмит­рия Веде­ня­пи­на «Домаш­ние спек­так­ли». Ее изда­ние неиз­беж­но и необ­хо­ди­мо. Как память о том аван­тюр­ном худо­же­ствен­ном про­стран­стве, кото­рое с нача­ла 90‑х годов смеш­но, весе­ло и искренне фор­ми­ро­ва­лось в про­вин­ци­аль­ной Сама­ре.

Это про­стран­ство я не пред­став­ляю без Дмит­рия Веде­ня­пи­на, без его пла­сти­че­ской и непо­кор­ной про­со­дии. «Жизнь моя в стол­бе бес­плот­ной пыли, /​В обла­ке, рас­плыв­шем­ся от слез, /​В зер­ка­ле, кото­рое раз­би­ли, /​А оно очну­лось и срос­лось».

В веде­ня­пин­ском постак­ме­из­ме, чут­ком и вос­при­им­чи­вом к меня­ю­ще­му­ся суме­реч­но рас­свет­но­му миру, все­гда было что-то от мно­го­знач­но­го, как архи­тек­тур­ный замы­сел, рек­ви­е­ма. Рани­мая, сию­ми­нут­ная, подроб­ная, хруп­кая жизнь в его сти­хах все­гда была проч­но, почти навеч­но защи­ще­на све­том, стек­лом, обла­ком, дымом, водой, льдом, сне­гом, музы­кой бес­ко­неч­но для­ще­го­ся и уже неиз­ме­ни­мо­го вос­по­ми­на­ния.

Дмит­рий – уди­ви­тель­ный пере­вод­чик, он серьез­но зани­мал­ся сам­бо, был инструк­то­ром по жон­гли­ро­ва­нию. Ведь что­бы зри­тель­ный, экзи­стен­ци­аль­ный и сим­во­ли­че­ский образ не рас­па­дал­ся на фраг­мен­ты и оскол­ки, что­бы он был одно­вре­мен­но живым, зави­ся­щим от тво­е­го соб­ствен­но­го дыха­ния, жон­глер ни на мгно­ве­ние не оста­нав­ли­ва­ет­ся. Неза­мет­но для тебя он живет всем созна­ни­ем, всем телом, всей жиз­нью. Он экзи­стен­ци­аль­но клас­си­чен, анти­чен и абсо­лют­но сию­ми­ну­тен, совре­ме­нен, пуб­ли­чен, уни­ка­лен. Он сви­де­тель­ству­ет о сво­ей био­гра­фи­че­ской веч­но­сти на пло­щад­ной цир­ко­вой арене.

И его лицо – это не застыв­шая мас­ка, как может кому-то пока­зать­ся. Это лик. В стол­бе сол­неч­но­го и элек­три­че­ско­го све­та. И язы­ка. Нака­нуне про­ща­ния и раз­лу­ки, неот­ли­чи­мых от при­вет­ствия и встре­чи.

Сер­гей Лей­б­град

Поэт, куль­ту­ро­лог, пуб­ли­цист, соре­дак­тор вест­ни­ка совре­мен­но­го искус­ства «Цирк «Олимп».

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та»,

№ 14 – 15 (81 – 82), сен­тябрь 2015 года