Красноармейская девочка с улицы Фрунзе

Наш куль­тур­ный город при­вык гор­дить­ся писа­те­ля­ми. Мак­сим Горь­кий слу­жил в газе­те, женил­ся и сбе­жал, что­бы не сой­ти с ума от про­вин­ци­аль­ной тупо­сти. Алек­сей Тол­стой, рабо­че-кре­стьян­ский граф, поки­нул Сама­ру в под­рост­ко­вые годы. Но душой остал­ся, вспом­нил род­ной край в пре­крас­ной пове­сти «Дет­ство Ники­ты» и в эпо­пее «Хож­де­ние по мукам». Кто еще? Артем Весе­лый, автор «Рос­сии, кро­вью умы­той». Он поми­на­ет­ся во всех учеб­ни­ках сре­ди талант­ли­вых авто­ров слав­ных два­дца­тых. Здесь его аре­сто­ва­ли, вско­ро­сти рас­стре­ля­ли.

Люд­ми­лу Пет­ру­шев­скую мож­но было уви­деть вжи­вую. И слу­шать, любо­вать­ся, полу­чить авто­граф и авто­порт­рет на память. Пожерт­во­вать денег за сти­шок, сколь­ко не жал­ко. Выруч­ка пой­дет на коло­дец для семьи инва­ли­дов.

Эту воз­мож­ность предо­ста­вил рас­по­ло­жен­ный в усадь­бе Алек­сея Тол­сто­го Самар­ский лите­ра­тур­ный музей име­ни Горь­ко­го. Он поста­рал­ся и устро­ил лите­ра­тур­ную бьен­на­ле. Моя быв­шая сту­дент­ка Але­ся, зам. дирек­то­ра по нау­ке, носи­ла за рас­се­ян­ной Люд­ми­лой, кото­рая в ран­нем дет­стве зва­лась Доло­рес (в честь пла­мен­ной испан­ки Ибар­ру­ри, Пас­си­о­на­рии, да), сум­ки и паке­ты. Але­ся сопро­вож­да­ла… Ну с кем бы срав­нить? Але­ся ходи­ла за Джейм­сом Джой­сом. За вели­ким писа­те­лем.

Вот кто такая эта Пет­ру­шев­ская.

Каж­дый кри­тик спе­шит назна­чить сво­их гени­ев. Но я‑то не каж­дый. Я девоч­ка, родив­ша­я­ся в Куй­бы­ше­ве, фило­лог, док­тор наук, про­фес­сор и почти писа­тель.

Про рега­лии я, адек­ват­ный чело­век, умол­ча­ла.

Она спро­си­ла, как зовут. Я отве­ти­ла: Ира. А маму как зва­ли? Эмма, и она тоже была эва­ку­и­ро­ван­ной, ровес­ни­ца девоч­ки из Мет­ро­по­ля, жила с бабуш­кой, сиро­та при живых роди­те­лях, ела суп из очист­ков.

Таких дево­чек было здесь пол­но.

Люд­ми­ла Пет­ру­шев­ская запом­ни­ла их голо­са, и они зазву­ча­ли как живые. Девоч­ки не были сен­ти­мен­таль­ны. Они были подран­ка­ми, но хоте­ли выжить, что­бы настал день, когда им при­дет­ся пожерт­во­вать собой ради ребен­ка.

Толь­ко жерт­ва спа­са­ет. Пет­ру­шев­ская вспо­ми­на­ет маль­чи­ка-нище­го, подал ей копе­еч­ку. Он пожа­лел ее, у кото­рой ниче­го не было, ни обу­ви, ни белья. Это было в горо­де Куй­бы­ше­ве.

Зачем-то совра­ла, что ей 72 года.

У дево­чек не быва­ет воз­рас­та. Толь­ко уши, гла­за и серд­це.

Жизнь про­хо­дит в забо­тах о еде и надеж­де на любовь и чудо. Живая память заклю­ча­ет­ся имен­но в этом. В жен­ском? Ну да.

Если жен­щи­на пишет лите­ра­ту­ру, назы­ва­ет­ся «жен­ская про­за». Разу­ме­ет­ся, кри­ти­ка тон­ко раз­ли­ча­ет и луч­ших писа­тель­ниц – Татья­ну Тол­стую, Люд­ми­лу Улиц­кую, Пет­ру­шев­скую – объ­яв­ля­ет высо­ко­ху­до­же­ствен­ной лите­ра­ту­рой, ничем не усту­па­ю­щей образ­цам напи­сан­но­го муж­чи­на­ми.

Слов­но оправ­ды­ва­ет­ся. Или забы­ла, чем про­сла­вил­ся Джойс? Пото­ком созна­ния Мол­ли Блюм, кото­рая с пято­го на деся­тое дума­ет одно бабье: еда, любовь, чуде­са, в смыс­ле вся­кие глу­по­сти про брак гра­фи­на с водо­про­вод­ным кра­ном. Вели­кий ирлан­дец пре­вра­тил­ся в жен­щи­ну и пере­вер­нул пред­став­ле­ние о лите­ра­ту­ре.

За Пет­ру­шев­скую пишет не жен­щи­на, а та отча­ян­ная зама­раш­ка, девоч­ка, у кото­рой в доме на углу Крас­но­ар­мей­ской и Фрун­зе (прав­да, потом выгна­ли, на ули­це при­шлось оби­тать) было все­го четы­ре книж­ки. Сре­ди них «Крат­кий курс исто­рии ВКП(б)», создан­ный вели­ким това­ри­щем Ста­ли­ным, и «Жизнь Сер­ван­те­са». Это тот обо­рва­нец, кото­рый в тюрь­ме напи­сал про Дон Кихо­та.

Она все­гда оста­ва­лась такой. Шны­ря­ла по миру, смот­ре­ла, слу­ша­ла. Она была малень­кой и с виду хруп­кой, эльф в Мор­до­ре. Жизнь откры­лась ей со сто­ро­ны, про­пи­тан­ной кро­вью, по́том, семе­нем, заля­пан­ной дет­ски­ми соп­ля­ми изнан­ки. Квар­тир­ки, кух­ни, под­во­рот­ни, лест­нич­ные клет­ки. Очень боя­лась дет­до­ма. Жизнь не жале­ет, кон­цов­ки у Пет­ру­шев­ской мрач­ные, но девоч­ка-повест­во­ва­тель с цеп­ким взо­ром и чут­ким ухом, с серд­цем, кото­рое бьет­ся в рит­ме мира, захо­дит­ся от соуча­стия. Про­за дышит аффек­та­ми. Так рож­да­ет­ся пись­мо, внешне бес­при­страст­но-дур­ко­ва­тое, внут­ренне напря­жен­ное, как сжа­тая пру­жи­на.

Ей под восемь­де­сят, но она все­гда будет писать совре­мен­но, в ее ушах – гул изло­ман­ной род­ной речи. В нем нет чет­ких ори­ен­ти­ров: вот доб­ро, а это зло. Впро­чем, име­ет­ся. Жалость к тем, у кого ниче­го нет, и юмор.

Люб­лю эту греш­ную зем­лю, пото­му что иной не видал.

Так ска­зал Ман­дель­штам.

Люд­ми­ла Пет­ру­шев­ская вида­ла. Ее вос­тор­жен­но при­ни­ма­ют в Дании, Бри­та­нии, Бра­зи­лии, Ита­лии, по все­му миру. Все хоро­шо.

Сер­гей Лей­б­град спро­сил ее об эми­гра­ции. А она ска­за­ла: «Я при Ста­лине жила. Пред­по­чту в тюрь­му. Слиш­ком завяз­ла в язы­ке…»

Ири­на Само­ру­ко­ва

Лите­ра­ту­ро­вед, док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Сам­ГУ.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та» № 16 – 17 (83 – 84) за 2015 год