Герой Сигизмунда Кржижановского: между вещным и вечным

Про­за­ик-фило­соф Сигиз­мунд Кржи­жа­нов­ский… Лет трид­цать назад мы прак­ти­че­ски ниче­го об этом писа­те­ле не зна­ли, хотя он тру­дил­ся на раз­ных оте­че­ствен­ных куль­тур­ных попри­щах в 1920 – 1940‑е годы. В доста­точ­но узких интел­ли­гент­ских кру­гах он был изве­стен тогда как пере­вод­чик-поли­глот, исто­рик теат­ра, тео­ре­тик лите­ра­ту­ры, кино­сце­на­рист. Но вот его про­за тер­пе­ли­во жда­ла сво­е­го труд­но­го пути к чита­те­лю почти семь­де­сят лет. И какая про­за! Изоби­лу­ю­щая пара­док­са­ми, изви­ва­ми фан­та­зии, игрой с бытий­ны­ми мас­шта­ба­ми. Про­за, застав­ля­ю­щая интен­сив­но раз­мыш­лять.

Одним из доста­точ­но ост­рых чело­ве­че­ских жела­ний явля­ет­ся, увы, тяга к обла­да­нию вещ­ным. В этих слу­ча­ях высо­кое и веч­ное неред­ко без­жа­лост­но пре­да­ет­ся забве­нию, а при­ми­тив­ный захват вещ­но­го мира ста­но­вит­ся выс­шим смыс­лом. Раз­рас­та­ясь, вещ­ный мир может обре­тать зло­ве­щие очер­та­ния сверх­угро­зы само­му бытию чело­ве­ка.

Эта про­бле­ма осо­бую обострен­ность при­об­ре­та­ет в совре­мен­ную эпо­ху. Тех­но­ло­ги­че­ские воз­мож­но­сти сде­ла­ли вещь отчуж­ден­ной от ее непо­сред­ствен­но­го созда­те­ля. Резуль­та­том тех­ни­че­ско­го про­грес­са ста­но­вит­ся мно­жа­щий­ся калей­до­скоп руко­твор­ных пред­ме­тов. Поток вещей, под­чи­нен­ный потре­би­тель­ским стан­дар­там, стан­дар­ти­зи­ру­ет и само­го чело­ве­ка, порож­дая эти­ке­точ­ное мыш­ле­ние. Вещь ста­но­вит­ся измен­чи­вой и лег­ко сме­ня­е­мой. И модуль­ный прин­цип отно­ше­ния к чело­ве­ку, о чем писал еще в 1960‑е годы аме­ри­кан­ский футу­ро­лог Элвин Тоф­флер, пре­вра­ща­ет чело­ве­ка тоже в раз­но­вид­ность вещи, кото­рая инте­рес­на окру­жа­ю­щим лишь в какой-то опре­де­лен­ной узкой функ­ции: «Мы при­ме­ня­ем модуль­ный прин­цип к чело­ве­че­ским отно­ше­ни­ям. Тем самым мы созда­ем лич­ность, подоб­ную пред­ме­там одно­ра­зо­во­го исполь­зо­ва­ния: Модуль­но­го Чело­ве­ка».

Иллю­стра­ция Вивьен Флэ­шер к рецен­зии на аме­ри­кан­ское изда­ние писа­те­ля в New York Times.

Сигиз­мунд Кржи­жа­нов­ский одним из пер­вых почув­ство­вал опас­ность подоб­ной экс­пан­сии. В этом отно­ше­нии он был писа­те­лем, тон­ко и про­ро­че­ски точ­но почув­ство­вав­шим про­ти­во­ре­чия эпо­хи, ведь экс­пан­сия вещ­но­го мира в нача­ле ХХ века толь­ко еще наби­ра­ла свои обо­ро­ты.

Худо­же­ствен­ный мир С. Кржи­жа­нов­ско­го насе­ля­ют стран­ные пер­со­на­жи: чуда­ки, отшель­ни­ки, созер­ца­те­ли, соби­ра­те­ли рари­те­тов, муд­ре­цы. И кол­лек­ци­о­ни­ру­ют они тоже стран­ные и весь­ма при­чуд­ли­вые вещи и явле­ния: какой-нибудь «дым­ча­тый бокал», все­гда напол­нен­ный вином; зага­доч­ную тинк­ту­ру − пузы­рек с веще­ством, поз­во­ля­ю­щим раз­дви­гать про­стран­ство; фан­та­сти­че­ские чет­ки из белых шари­ков, кото­рые ока­зы­ва­ют­ся гла­за­ми умер­ших мета­фи­зи­ков; таин­ствен­ный пуш­кин­ский рису­нок, ожи­ва­ю­щий на пись­мен­ном сто­ле пуш­ки­ни­ста…

А порой объ­ек­том соби­ра­тель­ской стра­сти ста­но­вят­ся и вовсе уди­ви­тель­ные явле­ния. Так, герой рас­ска­за «Чудак», бре­ду­щий со сво­им нераз­луч­ным порт­фель­чи­ком по полям сра­же­ний Пер­вой миро­вой вой­ны, изу­ча­ет раз­ные про­яв­ле­ния чело­ве­че­ской бояз­ни, «соби­ра­ет» непо­вто­ри­мые лики стра­ха. Дру­гой пер­со­наж («Соби­ра­тель щелей») зани­ма­ет­ся не менее стран­ным делом: при­ру­ча­ет раз­но­об­раз­ные тре­щи­ны без­на­деж­но рас­ко­ло­то­го мира и одер­жим страст­ным жела­ни­ем вер­нуть боль­ной циви­ли­за­ции чае­мую целост­ность.

Кржи­жа­нов­ский и Ста­лин. Иллю­стра­ция Уор­да О’Ни­ла.

Путе­ше­ствие героя, окру­жен­но­го пест­рой моза­и­кой вещей, про­ис­хо­дит по марш­ру­ту, откры­ва­ю­ще­му мер­ца­ю­щие в запо­вед­ных без­днах суще­го мно­гие смыс­лы. Это путь от вещ­но­го к веще­му и затем к веч­но­му. Пона­ча­лу вещь, обла­дая той или иной ути­ли­тар­ной функ­ци­ей, рав­на сама себе. Потом она, обна­ру­жи­вая свою фан­та­сти­че­скую «стран­ность», необыч­ность, зага­доч­ность, ста­но­вит­ся вещей вещью, то есть пода­ет весть, сулит сверхъ­есте­ствен­ные и заман­чи­вые воз­мож­но­сти, пред­ве­ща­ет небы­ва­лый пово­рот судь­бы, обе­ща­ет иной мас­штаб буду­ще­го суще­ство­ва­ния. И когда чело­век вос­поль­зо­вал­ся вещью в этой ее новой, необык­но­вен­ной функ­ции и всту­пил на путь фан­та­сти­че­ских мета­мор­фоз, тогда ему откры­ва­ют­ся сокро­вен­ные и веч­ные смыс­лы бытия.

Одна­ко Кржи­жа­нов­ский жил в тра­ги­че­скую эпо­ху мно­гих сущ­ност­ных под­мен и тор­же­ства мни­мых вели­чин, и это не мог­ло не отра­зить­ся на его новел­ли­сти­че­ских исто­ри­ях. Вещи очень часто ведут героя в губи­тель­ный мир мни­мо­стей. Так, тем­ный тюбик, содер­жи­мое кото­ро­го чудес­ным обра­зом рас­ши­ря­ет про­стран­ство, дает лишь иллю­зор­ное, мни­мое бла­го­по­лу­чие герою рас­ска­за «Квад­ра­ту­рин»: ведь нель­зя сохра­нить тай­ну уве­ли­чив­шей­ся жил­пло­ща­ди от обще­ствен­но­го догля­да (вдруг нагря­нет жил­ко­мис­сия!), да и пустын­ная, как фут­боль­ное поле, ком­на­та теря­ет чер­ты уюта, пусть и весь­ма убо­го­го, в ней ста­но­вит­ся невоз­мож­но жить.

Мни­мое бла­го­де­я­ние тво­рит Ста­рец, при­зы­ва­ю­щий щели «умерт­вить свою плоть» и вер­нуть миру целост­ность, ведь в ито­ге гиб­нут люди в захлоп­нув­шем­ся уще­лье («Соби­ра­тель щелей»). Обна­ру­жи­ва­ют свою мни­мость в той же новел­ле нари­со­ван­ные часы, ведь по ним совер­шен­но невоз­мож­но опре­де­лить вре­мя, они толь­ко наме­ка­ют на таин­ствен­ные раз­ры­вы во вре­ме­ни, куда может «про­ва­лить­ся» чело­ве­че­ское чув­ство, искрен­ний душев­ный порыв. Мни­мой ока­зы­ва­ет­ся и радость, кото­рую дару­ет нико­гда не оску­де­ва­ю­щий дым­ча­тый бокал, ибо он пре­вра­ща­ет сво­е­го обла­да­те­ля в закон­чен­но­го алко­го­ли­ка и губит его («Дым­ча­тый бокал»).

Вещи могут нести на себе мно­го­ве­ко­вое про­кля­тье. В новел­ле «Трид­цать среб­ре­ни­ков» писа­тель скру­пу­лез­но «про­сле­жи­ва­ет» даль­ней­шую судь­бу тех кон­крет­ных монет, кото­ры­ми было опла­че­но пре­да­тель­ство Иуды. Эти среб­ре­ни­ки ста­ли «стран­ни­ка­ми, не зна­ю­щи­ми успо­ко­е­ния». От нечи­стых денег, чей номи­нал – цена кро­ви Хри­ста, отка­зы­ва­ют­ся нищие, про­ся­щие пода­я­ние и обыч­но небрезг­ли­вые к раз­ным день­гам, от среб­ре­ни­ков с пре­зре­ни­ем отво­ра­чи­ва­ют­ся блуд­ни­цы. Моне­ты, несу­щие печать страш­но­го гре­ха, мно­жат несча­стья, уве­ли­чи­ва­ют про­стран­ство поро­ка, рушат чело­ве­че­ские судь­бы, стал­ки­ва­ют наро­ды в ката­стро­фи­че­ских вой­нах.

В тет­ра­ди героя новел­лы «Чудак», взи­ра­ю­ще­го на лица пав­ших в бою и ищу­ще­го сле­ды застыв­ше­го чело­ве­че­ско­го стра­ха, одна из запи­сей отли­ча­ет­ся нагляд­ной брос­ко­стью кине­ма­то­гра­фи­че­ской дета­ли: «А вот рядом с одним из синих – бро­шен­ная вто­ро­пях мас­ка: обык­но­вен­ный про­ти­во­газ систе­мы Зелин­ско­го: эта выра­зи­тель­на. В серую кожу влип­ло два круг­лых широ­ко рас­тя­ну­тых плос­ких гла­за; узкий мяг­кий хобот; с хобо­та свис без­об­раз­ный, тра­вя­ни­сто­го цве­та короб. Нико­гда не про­бо­вал пред­ста­вить себе – лицо Стра­ха. Это помог­ло».

Пред­мет гово­рит боль­ше самих людей, высту­па­ет квинт­эс­сен­ци­ей всех иско­мых «чуда­ком» смыс­лов. Да и о смер­ти само­го кол­лек­ци­о­не­ра выра­же­ний стра­ха мы узна­ем, натал­ки­ва­ясь взгля­дом на кине­ма­то­гра­фи­че­ски укруп­нен­ный пред­мет, кото­рый запол­ня­ет собой весь услов­ный повест­во­ва­тель­ный кадр: «Шагах в соро­ка от зем­лян­ки сре­ди алых пятен мака – чер­ный порт­фель с рас­швы­ряв­ши­ми­ся лист­ка­ми бума­ги. Рядом с порт­фе­лем – чело­век, лицом в тра­ву, лок­ти ост­рят­ся квер­ху, буд­то под­нять­ся хочет, а не под­ни­ма­ет­ся. Подо­шел – тро­нул: труп. Да, он».

Вещи могут вый­ти из под­чи­не­ния чело­ве­ку, как это про­ис­хо­дит в рас­ска­зе «Мише­ни насту­па­ют». Мишень – это мате­ри­а­ли­зо­ван­ная фигу­ра мни­мо­сти, мни­мый сол­дат. Для про­за­и­ка харак­те­рен инте­рес к оппо­зи­ции: «ожив­ле­ние мертвого/​омертвление живо­го». Мише­ни, изре­ше­чен­ные пуля­ми во вре­мя бес­ко­неч­ных уче­ний, вдруг вос­ста­ют про­тив сво­их обид­чи­ков – живых людей. Без­от­вет­ность мише­ней вполне соот­но­си­ма с без­от­вет­но­стью живых людей, став­ших «пушеч­ным мясом» или про­стым при­ло­же­ни­ем к артил­ле­рий­ско­му ору­дию. В самом деле, жизнь обре­ла в ХХ сто­ле­тии чер­ты все­по­гло­ща­ю­ще­го теат­ра мари­о­не­ток. Чело­ве­ка пре­вра­ти­ли в сред­ство мани­пу­ля­ции, в послуш­ный пред­мет, в при­ми­тив­ную «ору­дий­ную при­слу­гу».

Систе­ма отно­ше­ний чело­ве­ка и вещи рож­да­ет, по Кржи­жа­нов­ско­му, несколь­ко веро­ят­ных моде­лей пове­де­ния. Мож­но под­чи­нить вещь себе, и тогда сози­да­е­мый тобой пред­мет­ный мир ста­но­вит­ся мини­а­тюр­ным подо­би­ем Все­лен­ной. Кол­лек­ци­о­ни­руя стран­но­сти, мож­но при­дать это­му миру чару­ю­щую таин­ствен­ную глу­би­ну и непо­вто­ри­мость. Мож­но попы­тать­ся най­ти в самых обык­но­вен­ных вещах какое-то подо­бие души, как это, ска­жем, дела­ют герои новел­лы «Состя­за­ние пев­цов», вслу­ши­ва­ясь в пере­лив­ча­тые тре­ли сво­их заки­па­ю­щих чай­ни­ков. «Белый, высо­ко­гор­лый, с чуть при­мя­тым левым боком чай­ник», по обще­му при­зна­нию, ока­зы­ва­ет­ся побе­ди­те­лем на кон­кур­се кухон­ных «пев­цов» − дру­гие чай­ни­ки не смог­ли с ним срав­нять­ся в чисто­те зву­ка.

Одна­ко тяга к обла­да­нию веща­ми может пара­док­саль­но пре­вра­тить увлек­ше­го­ся обла­да­те­ля в жал­ко­го залож­ни­ка, раба в цар­стве вещей, навсе­гда при­ко­ван­но­го незри­мы­ми цепя­ми к сун­ду­кам с несмет­ны­ми богат­ства­ми. Мож­но, конеч­но, постро­ить и мир, абсо­лют­но лишен­ный вещей, тоталь­но отри­нув их от себя, объ­явив налич­ную пред­мет­ную дей­стви­тель­ность прин­ци­пи­аль­но непо­зна­ва­е­мой («Ката­стро­фа»), но тогда этот мир «без­ве­щья» ужас­нет сво­ей кос­ми­че­ски-запре­дель­ной пусто­той и сирот­ством.

Кржи­жа­нов­ский — автор инсце­ни­ров­ки «Евге­ния Оне­ги­на» на музы­ку Про­ко­фье­ва (1936).

Отно­ше­ния чело­ве­ка и вещи при­об­ре­та­ют пози­тив­ную содер­жа­тель­ность лишь в том слу­чае, когда самый ничтож­ный быто­вой пред­мет при вни­ма­тель­ном рас­смот­ре­нии обна­ру­жи­ва­ет сле­ды сози­да­тель­ной духов­ной и душев­ной рабо­ты сво­е­го обла­да­те­ля, когда он не оттор­га­ет чело­ве­ка от дру­гих людей и мно­го­мер­но­го мира Куль­ту­ры, а, напро­тив, тес­ней­ши­ми нитя­ми с ними свя­зы­ва­ет. Тогда такие отно­ше­ния чело­ве­ка и вещи мож­но назвать воис­ти­ну пло­до­твор­ны­ми. Не слу­чай­но Сигиз­мунд Кржи­жа­нов­ский опред­ме­чи­ва­ет мель­чай­шие реа­лии писа­тель­ско­го оби­хо­да – сло­ва, фра­зы, цита­ты, эпи­гра­фы, загла­вия, даже бук­вы. Все это тоже свое­об­раз­ные «вещи», высту­па­ю­щие в руках вдох­но­вен­но­го твор­ца теми необ­хо­ди­мы­ми «кир­пи­чи­ка­ми», из кото­рых скла­ды­ва­ет­ся кон­цеп­ту­аль­но про­ду­ман­ное и целост­ное зда­ние лите­ра­тур­но­го про­из­ве­де­ния.

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Сам­ГУ.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та» № 3(70) за 2015 год