Леди Макбет в старомодном ветхом шушуне

Я люб­лю смот­реть на затыл­ки перед сце­ной. Впе­ре­ди меня — седой жид­кий пучок. Он совер­шен­но ока­ме­нел перед опе­рой «Леди Мак­бет Мцен­ско­го уез­да». Я раз­мыш­ля­ла: как был выкро­ен из малю­сень­кой пен­сии билет в пар­тер, что­бы потом вот так ока­ме­неть от сча­стья?!.

Рядом — бла­го­род­ное смо­ля­ное каре с про­се­дью и круг­лые золо­тые сереж­ки на длин­ных ниточ­ках. Каре каш­ля­ет. Каре веж­ли­вое. Каре ров­но дышит. У каре, навер­ня­ка, есть еще або­не­мент в филар­мо­нию.
Вот зал вста­ет на апло­дис­мен­ты. Жид­кая струй­ка выте­ка­ет из перед­не­го ряда в гар­де­роб. В струй­ке — жен­щи­на с пух­лым лицом и муж­чи­на седой, с боль­шим носом. Жен-щина спек­такль мало смот­ре­ла. Она смот­ре­ла кра­ем гла­за на муж­чи­ну и погла­жи­ва­ла его шер­стя­ную джем­пе­ро­вую спи­ну малень­кой пух­лой руч­кой с акку­рат­ным розо­вень­ким мани-кюром. Ей нуж­но его застол­бить, бьет­ся, навер­ное, бед­ная, за него каж­дый день, блю­дет, чтоб не увлек­ся, не сбе­жал. Может, про­сто любит…

Все­гда кто-то один любит, а кто-то — поз­во­ля­ет себя любить. Я рас­смат­ри­ваю отя-желев­ший под­бо­ро­док в про­филь — и скорб­лю о жен­ской доле, кото­рая с опре­де­лен­но­го воз­рас­та замет­нее в про­филь. Если, конеч­но, не при­нять реше­ние: зато я вели­кий уче­ный! Или: зато я готов­лю вели­ко­леп­ные обе­ды, луч­шая в мире мама и бабуш­ка! Но к это­му вот так про­сто в душе не при­спо­со­бишь­ся, в душе же ты — Юлия Пав­лов­на Самой­ло­ва, уда­ля­ю­ща­я­ся с бала в гор­но­ста­ях!..

Пока струй­ка бежит от сце­ны в гар­де­роб, к сцене бежит худо­же­ствен­ная уклад­ка на голо­ве в сти­ле серов­ской кня­ги­ни Юсу­по­вой. Уклад­ка, рас­пу­шив от вос­тор­га пучок, кри­чит: «Бра­во!» Рядом сто­ят узкое пла­тье с рас­пу­щен­ны­ми рыжи­ми воло­са­ми и Алек­сандр III с хип­стер­ской бород­кой. Очень кра­си­вая пара. Спо­кой­ная такая пара. Юно-трид­ца­ти­лет­няя. Рав­но­знач­ная. Они, трид­ца­ти­лет­ние, — очень взрос­лые и здра­вые, без безумств.

Рядом со мной — оди­но­че­ство. Доро­гое мод­ное-мод­ное стиль­ное изыс­кан­ное пла­тье. Чудес­ные доро­гие стиль­ные-стиль­ные сапо­ги. Нет мор­щи­нок вокруг глаз. Но гла­за без­ра­дост­ные. Потух­шие. Не про­чи­та­ешь соци­аль­ность. Не про­чи­та­ешь, вре­мен­ное ли это оди­но­че­ство или посто­ян­ное. Скры­ты мыс­ли за холе­ной уме­рен­но­стью: «Никто б не мог ее пре­крас­ной /​Назвать; но с голо­вы до ног /​Никто бы в ней най­ти не мог /​Того, что модой само­власт­ной /​В высо­ком лон­дон­ском кру­гу /​Зовется vulgar. Не могу… /​/​Люб­лю я очень это сло­во, /​Но не могу пере­ве­сти; /​Оно у нас пока­мест ново, /​И вряд ли быть ему в чести».
А я боль­ше люб­лю вуль­гар­ность. В тер­нар­ной моде­ли самар­ской соци­аль­но­сти — мне бли­же вуль­гар­ность бед­но­сти, она хоть живая, искрен­няя…

Моя голо­ва — лох­ма­тая и над­лом­лен­ная. С жал­ким подо­би­ем косич­ки и куд­рей. Моя голо­ва муча­ет­ся выбо­ром: меж­ду исто­ри­ей и искус­ством, меж­ду искус­ством и мате­рин­ством. Вся кокет­ка с обо­роч­ка­ми на пла­тье наце­ле­на на сце­ну, жад­но наце­ле­на: про­гло­тить, выпить зал­пом то вели­ко­ле­пие закон­чен­ной эсте­ти­ки в поста­нов­ке «Леди Мак­бет Мцен­ско­го уез­да». Я уже тыся­чу лет не испы­ты­ва­ла тако­го непо­тре­во­жен­но­го насла­жде­ния!

Мате­рин­ство-кук­ло­вод меня дер­га­ет за ниточ­ки: успеть с моро­за извлечь сына, ушед­ше­го на сви­да­ние. А исто­рик… Я не знаю, в какой части мое­го куд­ря­во­го затыл­ка или в пря­дях дурац­кой косич­ки при­та­ил­ся исто­рик, но он там засел одно­знач­но. Начи­на­ет­ся ана­лиз «дво­ро­во­го места» куп­ца Измай­ло­ва. Ана­ли­зи­ру­ет­ся тип дома. Соот­но­сит­ся забор с теми харак­те­ри­сти­ка­ми дво­ро­вых мест мещан и куп­цов Сама­ры, кото­рые были мною обна­ру­же­ны в фон­де город­ской думы.

Дрожь охва­ты­ва­ет от духо­во­го оркест­ра на сцене, а сама взгля­дом ана­ли­зи­рую костю­мы мас­сов­ки. И пла­тье (костюм, но я назы­ваю «пла­тье»), неве­ро­ят­ную квинт­эс­сен­цию искус­ства и исто­рии — крас­ное сва­деб­ное пла­тье с фатой Ека­те­ри­ны Львов­ны! Знак! На фоне чет­ко­го силу­эт­но­го забо­ра и дома…

***

Про исто­рию моды пишут непра­виль­но. Как и про исто­рию повсе­днев­но­сти. Пишут опи­са­тель­но-этно­гра­фи­че­ски. И вро­де бы инте­рес­но почи­тать про все эти деталь­ки: шушу-ны, кон­дри­ки, бас­ки­ньи, гари­баль­дий­ки, таль­мы, митен­ки, алек­сан­дрий­ки — но тос­ка затя­нет к кон­цу гла­вы. Костюм в исто­рии нам дан для того, что­бы попро­бо­вать на вкус атмо­сфе­ру эпо­хи. Повсе­днев­ность — это не толь­ко что ели и на чем спа­ли. Повсе­днев­ность — это еще и как дыша­ли, во что вери­ли, как бились голо­вой от отча­я­ния об глу­хие забо­ры без­на­де­ги.

Может быть совер­шен­но мерт­вым спек­такль, если над ним тща­тель­но пора­бо­тал исто­рик моды, как мерт­вой быва­ет исто­ри­че­ская рекон­струк­ция, рас­счи­тан­ная на узкий круг люби­те­лей собы­тия и эпо­хи. Пла­тье не долж­но быть исклю­чи­тель­но исто­ри­че­ски досто­вер­ным. Пла­тье долж­но быть «пен­кой» с эпо­хи, какую в ста­рин­ных тазах в самар­ских дво­ри­ках соби­ра­ли стро­гие хозяй­ки с варе­нья и дава­ли детиш­кам нама­зать на хлеб.

Все костю­мы спек­так­ля «Леди Мак­бет» — и есть такая «пен­ка». Исто­рик во мне не умол­кал.

“Дро­жай­шая роди­тель­ни­ца и мило­сти­вая госу­да­ры­ня маминь­ка Анна Михай­лов­на /​сви-детель­ствую Вам свое глу­бо­чай­шее почте­ние /​про­шу я вас любез­ная маминь­ка что­бы вы не отрек­лись награ­дить меня сво­им заоч­ным роди­тель­ским бла­го­сло­ве­ни­ем кото­рое может суще­ство­вать по гроб моей жиз­ни /​Любез­ной моей сест­ри­це Алек­сан­дре Кон­сти-новне сви­де­тель­ствую я Вам глу­бо­чай­шее почте­ние и низ­ко скло­ня­юсь любя­щим моим еди­но­утроб­ным брат­цем Яко­ву Кон­стан­ти­но­ви­чу и Пав­лу Кон­стан­ти­но­ви­чу /​Любя­щая маминь­ка /​Я вер­но знаю что вы не имея обо мне через несколь­ко лет ника­ко­го изве­стия и нахо­ди­тесь в отча­я­нии о моей жиз­ни прав­да что я во вре­мя мое­го стран­ствия пре­тер-певая вели­кие неща­стии но при том лишив­шись дро­жай­ше­го сво­е­го роди­те­ля и при­дав­ши его зем­ле 1836 го года янва­ря 2 дня был при­ве­ден в худое состо­я­ние даже дохо­дил до бешен­ства пото­му что боль­ше думать мне дру­го­го ниче­го как толь­ко что я опять дол-жен пре­про­во­дить нищан­скую жизнь свою в казе­ма­те если бы роди­тель мой был теперь в живее то может быть и я осво­бож­дён был бы /​А что теперь каса­ет­ся до осво­бож­де­ния того я не знаю пото­му дело моё состо­ит за сена­том. А в про­дол­же­нии сего вре­ме­ни как я сижу в казе­ма­те с 1853 года мар­та меся­ца высту­пил из Аст­ра­ха­ни под стро­жай­шим кара­у­лом в нож­ных и руч­ных око­вах. А на упро­до­воль­ствие нака­зан­ным выда­ёт­ся в сут­ки 5 коп. сереб­ром на хлеб и на при­ва­ру. А одеж­ды казён­ной не дают ни нит­ки. А хлеб здесь 12 коп. ассиг­нац. за фунт. И так голо­да­ем. И при сём слу­чае про­шу Вас Дра­жай­шая роди-тель­ни­ца имею я край­нюю нуж­ду в день­гах и про­шу Вас покор­но при­шли­те мне ско­леч­ко нибудь денег ещё про­шу я вас любез­ная маминь­ка уве­до­ми­те меня насчёт моих бра­тьев при какой долж­но­сти они нахо­дят­ся А ещё насчёт сест­ри­цы за кого она отда­на замуж и в какое место и как ея зовут супру­га и про­пи­ши­те мне все обсто­я­тель­ства подроб­но а ещё полу­чи­ли от мое­го хозя­и­на кон­тракт шка­тул­ка с инстру­мен­том золо­тар­ным… ещё про­шу уве­до­мить нащёт дедуш­ки Пет­ра Ива­но­ва и бабуш­ки Федо­сьи Сте­па­нов­ны что они живы или нет попро­шу уве­до­мить меня но при том ещё наде­юсь что буду осво­бож­дён по мани­фе­сту толь­ко затем ещё содер­жи­ва­юсь под аре­стом пока из сена­та при­дёт моё дело /​При кон­це сего пись­ма писать… более непре­дви­жу Оста­юсь жив и здо­ров /​навсе­гдаш­ний покор­ней­ше сын Ваш /​Иван Кон­стан­ти­нов Ула­нов /​если буде­те писать пись­мо пошли­те в Став­ро­поль­скую губер­нию в г. Киз­ляр Его бла­го­ро­дию Алек­сею Пав­ло­ви­чу смот­ри­те­лю тюрем­но­го зам­ка с пере­да­чею Ива­ну Кон­стан­ти­но­ву Ула­но­ву /​.…1857 го янва­ря 27 Любез­ный сын Иван Ула­нов«.

Такая аван­гард­ная опе­ра и поста­нов­ка! Но совер­шен­но чет­ко про­сту­пал исто­ри­че-ский кон­текст. Не из эпо­хи лите­ра­ту­ры рус­ско­го реа­лиз­ма. А из реаль­но­го ста­ту­са жен­щи­ны в Рос­сии, такой ее неиз­быв­ной доли с гор­чин­кой, рус­ской доли. Силь­ная, но отча­ян­но зави­си­мая от мужи­ков. Веч­но зави­си­мая. Как холе­ная рука с розо­вым мани­кю­ром, погла­жи­ва­ю­щая, веч­но в дозо­ре, джем­пер седо­го носа. Костю­мы на сцене — пол­ное вели­ко­ле­пие! Ниче­го лиш­не­го. Фили­гран­но выве­рен­ный знак.

Я слу­ша­ла музы­ку, смот­ре­ла дей­ство, а сама уми­ра­ла — хоте­ла под­вя­зать пла­ток по-бабьи и надеть шушун или душе­грею (может быть, у меня про­сто замерз­ла душа?).

Мой вскло­ко­чен­ный заты­лок, уто­па­ю­щий в крас­ных клет­ча­тых обор­ках, — раз­не­счаст­ный и счаст­ли­вый! Раз­не­счаст­ный — пото­му что весь загру­жен исто­ри­ей, но не зна­ет, как быть насто­я­щим исто­ри­ком. Счаст­ли­вый — пото­му что пока я еще могу повер­нуть­ся в про­филь и не погла­жи­вать в дозо­ре чью-то джем­пе­ров­скую спи­ну…

Зоя КОБОЗЕВА

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Фото из семей­но­го архи­ва авто­ра

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», №№ 3 (111), 2017, Фев­раль