Словечечки

Бабуш­ка гово­ри­ла «ради­во». И «пасал­тырь». Когда ста­ла ста­реть, нача­ла ходить с ровес­ни­ца­ми «по покой­ни­кам» и петь по тет­рад­ке духов­ные пес­ни. Одна­жды я из любо­пыт­ства загля­нул в эту тет­рад­ку и нашел там «гиги­е­ну»: «И гореть в гиги­ене огнен­ной…». Не знаю, пели ли они так же, как было напи­са­но, нет ли, но вот что было, то было.

Бабуш­ка роди­лась в 21‑м. Когда ей было два­дцать, нача­лась вой­на. После вой­ны – голод, раз­ру­ха, семе­ро по лав­кам. Тут уж не до уче­бы и не до само­об­ра­зо­ва­ния. Труд от зари до зари – бес­про­свет­ный, дере­вен­ский, выма­ты­ва­ю­щий. Рабо­та, коро­ва, ого­род, куры-гуси… Поэто­му – «ради­во» и «гиги­е­на», а точ­нее – «гиги­е­на огнен­ная».

А одна­жды я услы­шал от нее: «вра­жи­на». Сра­зу не понял: «Бабуш­ка, это кто?». Но бабуш­ка не повто­ри­ла, про­сто дала понять, что это тот, о ком луч­ше не вспо­ми­нать, а если вдруг вспом­ни­лось, выле­те­ло, то повто­рять уж точ­но не сто­ит. Поче­му-то это сло­во тогда свя­за­лось у меня с тем­ным чула­ном в сенях. Был у нас такой, в малень­ком дере­вен­ском доме, где про­шло мое дет­ство. И с сун­ду­ком, кото­рый зани­мал, навер­ное, ров­но поло­ви­ну это­го чула­на. Вот так: тем­ный чулан, сун­дук с запа­хом наф­та­ли­на и сидя­щий в этом сун­ду­ке тот, про кото­ро­го луч­ше не гово­рить.

Сло­во, а точ­нее – сло­во­со­че­та­ние «враг наро­да» в нашем доме тоже жило. Но ста­тус у это­го сло­ва был какой-то не очень понят­ный, во вся­ком слу­чае, мне, ребен­ку, – не очень. Бабуш­ка гово­ри­ла: «Деда Ваню осу­ди­ли как вра­га наро­да». Дед Ваня был хоро­ший, про­сто заме­ча­тель­ный, я это хоро­шо знал, хоть и видел его толь­ко одна­жды вжи­вую и мно­го раз – на фото­гра­фи­ях. Пер­вые из этих фото­гра­фий были сде­ла­ны в сере­дине 50‑х еще в Коми АССР, где дед Ваня жил после лаге­ря на посе­ле­нии. Дру­гие – уже в под­мос­ков­ном Осташ­ко­ве, куда он пере­ехал после все­го пере­жи­то­го.

«Бабуш­ка, а поче­му его аре­сто­ва­ли?» – «Всех тогда аре­сто­вы­ва­ли». – «А сколь­ко ему было лет?» – «Два­дцать». – «И сколь­ко же он сидел?» – «Как все, сем­на­дцать». – «Это зна­чит, до трид­ца­ти семи?» – «Да». – «А он им был, вра­гом? Что это зна­чит?»

Бабуш­ка не зна­ла, что мне отве­тить, для это­го ей не хва­та­ло зна­ний и слов. Были такие сло­ва – «враг наро­да», и было совсем дру­гое – теп­лое чув­ство к муж­ни­но­му род­но­му бра­ту, почти до соро­ка лет про­па­дав­ше­му в лаге­рях. А как их свя­зать – чув­ство и сло­ва, она не зна­ла и поэто­му шла полоть мор­ков­ку на ого­род или реза­ла лук для щей. Мол­ча, почти все­гда мол­ча.

В кон­це 80‑х, в шко­ле, я про­чи­тал «Архи­пе­лаг». Кажет­ся, он еще не был издан отдель­ной кни­гой, и поэто­му читал я его в «Новом мире». Номер за номе­ром, сло­во за сло­вом. И, читая, нако­нец-то стал пони­мать, что к чему. И что из-за чего. И, есте­ствен­но, рас­ска­зы­вал о про­чи­тан­ном на уро­ках и на пере­ме­нах – так, как понял, и теми сло­ва­ми, кото­рым успел выучить­ся за то недол­гое вре­мя, кото­рое было мной к это­му момен­ту про­жи­то. Кажет­ся, это был деся­тый или, может быть, уже один­на­дца­тый класс. А в самом кон­це один­на­дца­то­го, перед выпуск­ным экза­ме­ном по лите­ра­ту­ре, оста­но­вив­шая меня в школь­ном кори­до­ре учи­тель­ни­ца попро­си­ла: «Зна­ешь, ты луч­ше на экза­мене не гово­ри… ну, что ты там про­чи­тал у Сол­же­ни­цы­на, хоро­шо? Могут не понять». Она, разу­ме­ет­ся, жела­ла мне добра, прав­да, мне каза­лось, что «не понять» уже не могут. Ведь вот же они – совсем новые сло­ва. Новые и нел­жи­вые.

Потом этих слов ста­но­ви­лось все боль­ше, и с каж­дым из них мне было все более и более понят­но то, что так и не смог­ла когда-то понять моя бабуш­ка. Как так может быть, что наш сол­неч­ный дядя Ваня, мой дед Иван Андре­евич Мель­ни­ков, – «враг наро­да»? Како­го наро­да? Уж не того ли, кото­рый горит теперь в «гиги­ене огнен­ной»? И будет гореть в ней столь­ко, сколь­ко будет сто­ять мир, пото­му что нет и не может быть это­му изу­вер­ско­му «наро­ду» про­ще­ния за деда Ваню и за Оси­па Эми­лье­ви­ча Ман­дель­шта­ма, за рас­стре­лян­ных и запу­ган­ных, за всех неро­див­ших­ся детей и за все нена­пи­сан­ные сти­хи. Так я думал, когда читал про «сброд тон­ко­ше­их вождей» и про «игра­ли в кар­ты у коно­го­на Нау­мо­ва». А еще был уве­рен в том, что нико­гда в жиз­ни не услы­шу это­го сло­во­со­че­та­ния – «враг наро­да», пото­му что в стране мил­ли­о­нов уби­тых заде­ше­во это сло­во­со­че­та­ние долж­но быть про­кля­ти­ем для того, кто его про­из­не­сет.

Но, Боже, каки­ми мы были наив­ны­ми, как же мы моло­ды были тогда: вклю­чаю пару меся­цев назад теле­ви­зор, наш самар­ский канал, и… что это? Не может быть! Сто­ит ста­руш­ка – божий оду­ван­чик и дер­жит пла­кат, на кото­ром боль­ши­ми ров­ны­ми бук­ва­ми выве­де­ны те самые, ста­рые, но не доб­рые зна­ко­мые: «Враг наро­да, вон из Сама­ры!». «Враг наро­да»! Вот они, милые, выполз­ли-таки из сун­ду­ка в тем­ном чулане, отрях­ну­лись, сду­ли с себя наф­та­ли­но­вый запах, стрях­ну­ли пыль и – рады ста­рать­ся!

Я потом спе­ци­аль­но нашел этот новост­ной сюжет на YouTube, посмот­рел раз, дру­гой, тре­тий – с пау­за­ми, без спеш­ки. Мне очень хоте­лось уви­деть толь­ко одно: гла­за жен­щи­ны, дер­жа­щей этот пла­кат. Нищен­ская пен­сия, сто руб­лей за «пят­на­дцать минут посто­ять» и даже искрен­няя вера в непо­гре­ши­мость того, кто зна­ет, как надо, – это меня не удив­ля­ет, все это я как раз могу понять. Я не могу понять одно­го: как мож­но сто­ять с т а к и м и с л о в а м и? Даже моя не очень обра­зо­ван­ная дере­вен­ская бабуш­ка зна­ла, что «вражина»-то, может, и есть, но про­из­но­сить это­го вслух не сто­ит. Но «вра­жи­на» – это из обла­сти мисти­ки, а «враг наро­да» – совсем из дру­гой обла­сти, и воро­шить эти сун­ду­ки – не при­ве­ди Гос­по­ди! Кста­ти, глаз у божье­го оду­ван­чи­ка не было. Рот, нос, уши, мор­щи­ны на лбу – все это было, а глаз – не было.

***

Пово­ро­ши­ли сло­веч­ки, вот они и выполз­ли. Мерз­кие такие сло­ве­чеч­ки, бес­че­ло­веч­ные и кро­во­жад­ные. И вот уже какой-то гад­кий паук по радио дока­зы­ва­ет, что «режис­сер Соку­ров – враг». Дескать, мы таких режис­се­ров не смот­ре­ли и смот­реть нико­гда не будем, они нам не надо. Мел­кий такой, пакост­ный паучиш­ка, и гово­рит он это эмо­ци­о­наль­но, захле­бы­ва­ясь, отра­ба­ты­ва­ет свой козя­воч­ный зара­бо­ток, и ему под­да­ки­ва­ет, по-види­мо­му, длин­но­но­гая сове­ду­щая с бар­хат­ным голо­сом. Нет, не зря моя бабуш­ка назы­ва­ла это дья­воль­ское гово­ри­ли­ще «ради­вом»: ради­во – ради­во и есть, а если бы оно им не было, поперх­ну­лось бы и выплю­ну­ло эту паучи­ну вме­сте с сове­ду­щей и ее длин­ны­ми нога­ми.

А все – сло­ва. Сло­ве­чеч­ки. Раз­бе­жа­лись из чула­на, ищи их теперь, лови – не пере­ло­вишь.

Миха­ил ПЕРЕПЁЛКИН
Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та, стар­ший науч­ный сотруд­ник Самар­ско­го лите­ра­тур­но­го музея име­ни М. Горь­ко­го.

Рису­нок Сер­гея САВИНА

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 10 (118), 2017, Май