Мой дом – Студеный овраг

На фрон­тис­пи­се – изгиб Самар­ской Луки. Подроб­но, нагляд­но. Овра­ги и овраж­ки, реч­ки и речуш­ки, ост­ров­ки, посел­ки.

Вдруг заме­чаю: город-то на кар­те обо­зна­чен как Сама­ра-Куй­бы­шев! Круп­ным шриф­том. Можем быть спо­кой­ны: ниче­го с тех пор не меня­лось! Рус­ло реки не раз­вер­ну­ли, ост­ро­ва свою чудес­ную самар­скую топо­ни­ми­ку сохра­ни­ли. Под­жаб­ный не стал Под­баб­ным, Коро­вий – Теля­чьим. Прав­да, дед мой, один из ста­ро­жи­лов и осно­ва­те­лей посел­ка, пре­вра­тил­ся в кни­ге в Анд­ри­ев­ско­го. Тако­ва наша судь­би­на… Поль­зу­ясь слу­ча­ем, исправ­ляю: его насто­я­щая фами­лия – Адри­а­нов­ский.

На пре­зен­та­ции кни­ги отра­бо­тан­ным жестом пово­ра­чи­ваю голо­ву нале­во. Все­гда у нас там, на сту­де­нов­ской даче, смот­ре­ли нале­во. Во-пер­вых, дуб кра­си­во про­све­чи­вал. По дубу хво­стом квер­ху попол­зень бегал. Во-вто­рых, по вече­рам имен­но там, на юге, луна всхо­ди­ла. В‑третьих, на при­гор­ке велось стро­и­тель­ство. Дом – бре­вен­ча­тый, при­ят­но­го вида – воз­во­дил хариз­ма­тич­ный самар­ский губер­на­тор. Один раз и его само­го, вышед­ше­го на при­го­рок Кон­стан­ти­на Алек­се­е­ви­ча Тито­ва, уви­де­ла. На пре­зен­та­ции тоже поко­си­лась нале­во. Вижу – Кон­стан­тин Алек­се­е­вич сидит.

Пре­зен­та­ция про­шла как неболь­шая кон­фе­рен­ция. Высту­пи­ли люди, любя­щие этот чудес­ный зеле­ный уго­лок, хоро­шо его зна­ю­щие, близ­ко к серд­цу при­ни­ма­ю­щие судь­бу Сту­де­но­го. Дали сло­во и мне. Пого­во­рить хоте­лось (и уда­лось) о фло­ре и фауне Сту­де­но­го овра­га. С наши­ми зеле­ны­ми дру­зья­ми и с нашей жив­но­стью жили все­гда душа в душу, отно­си­лись как к род­ным. А о род­ных не будешь же с науч­ной точ­но­стью: рост такой-то, вес, объ­ем талии. Вот и вспо­ми­на­ла на пре­зен­та­ции не сугу­бо науч­ные све­де­ния о насе­ко­мых, живот­ных, пти­цах – участ­ни­ках нашей дач­ной жиз­ни, а о сво­их кон­так­тах со стре­ко­за­ми, жука­ми, птич­ка­ми Сту­де­но­го.

Живот­ные у нас люби­ли про­жи­вать серые и корич­не­вые. Выгля­нешь с тер­ра­сы – а там что-то серое копо­шит­ся, в зем­ле роет­ся. Спус­ка­юсь. Мышь? Но помель­че. Беру ее в руки. Она удив­ля­ет­ся, но не про­те­сту­ет. Пово­ра­чи­ва­ет нос нале­во. Сама голо­ва фик­си­ро­ва­на, дви­жет­ся толь­ко нос. Чуть не поло­ви­ну всей дли­ны кро­шеч­но­го тель­ца зани­ма­ет. Как-то ухит­ри­лась дога­дать­ся: зем­ле­рой­ка. Сего­дня реши­ла почи­тать, нако­нец, о ней: «Моз­го­вой отдел рас­ши­рен, это уни­каль­ная осо­бен­ность сре­ди мле­ко­пи­та­ю­щих. Мозг состав­ля­ет 1/​10 мас­сы тела, что пре­вос­хо­дит дан­ные для чело­ве­ка и дель­фи­на». Эх, жал­ко, не пого­во­ри­ли тогда с интел­лек­ту­ал­кой-зем­ле­рой­кой.

Сту­де­нов­ские мыши-полев­ки круп­ные и сме­лые. То, что они полев­ки, явству­ет из корич­не­вой поло­сы вдоль хреб­та. Но ни в каком поле они не живут – зачем, если мож­но пре­крас­но рас­по­ло­жить­ся на даче! Со все­ми удоб­ства­ми! Одна даже роди­ла у нас в холо­диль­ни­ке.

Я стря­па­ла, мыш­ка оши­ва­лась у моих ног, жда­ла подач­ки. Дожда­лась посып­ки: муки ей под­сы­па­ла. Если мышь под­карм­ли­вать, ее аппе­ти­ты рас­тут вме­сте с ней. Из щели в полу про­тя­ги­ва­ет­ся руч­ка. Чего это она? А, вот чего: рядом со щелью, но вне пре­де­лов дости­жи­мо­сти, хлеб­ная короч­ка валя­ет­ся. Жал­ко мышь. Сую ей в руч­ку короч­ку. Она ее зажи­ма­ет паль­чи­ка­ми и уда­ля­ет­ся в свое под­поль­ное жили­ще.

Сухие про­дук­ты хра­ни­лись у нас на кухне в чемо­дане. Поче­му-то счи­та­лось, что чемо­дан ника­кая мышь не про­ку­сит. Зря счи­та­лось, отлич­но они его про­ку­сы­ва­ли. Откры­ваю чемо­дан, а там мышь сидит на кру­пе. Хва­таю мышь под мыш­ки, тяну. Мышь упи­ра­ет­ся. Нако­нец выта­щи­ла ее. На пол поста­ви­ла. Мышь ждет: что будет? А я не знаю, что. Ногой топ­ну­ла – а она не ухо­дит. Опять топ­ну­ла. Как бы ее не заши­бить нена­ро­ком! Чем кон­чи­лось? Все вер­ну­лось к ста­тус-кво: мышь была водру­же­на обрат­но, чемо­дан я закры­ла.

Осто­рож­нее с мыши­ным хво­стом! Как-то я хоте­ла взять в руки мышон­ка. Пой­ма­ла за хвост, потя­ну­ла к себе. Мышо­нок хвост обло­мал, как яще­ри­ца, и ушел. Потом это­го Полу­хво­ста встре­ча­ла уже под­рос­шим. В отли­чие от яще­риц, хвост он себе не вырас­тил. Не реге­не­ри­ру­ет­ся он у них, зна­чит.

Так же, как мыш­ки-полев­ки, плю­ю­щие на пре­ро­га­ти­вы поле­вой жиз­ни и про­ме­няв­шие голод­ное при­во­лье на сыт­ную муч­ную под­сып­ку, – так же и садо­вые сони, столь люби­мые дири­же­ром Юри­ем Оле­со­вым, игно­ри­ро­ва­ли сад и сели­лись в нашем шка­фу. Фанер­ный угло­вой шкаф в годы мое­го ран­не­го дет­ства вме­щал в себя тарел­ки, лож­ки, вил­ки. В годы мое­го зре­ло­го дет­ства там ста­ли хра­нить какую-то еду, в том чис­ле бан­ки с варе­ньем. Сони про­грыз­ли себе акку­рат­ную дыру в шту­ка­тур­ке сте­ны. Еда пере­шла в их рас­по­ря­же­ние. Образ жиз­ни они вели ноч­ной, днем дре­ма­ли. Откры­ва­ешь шкаф часов в десять вече­ра – там сидит кра­си­вый такой зве­рек с хоро­шей серой шкур­кой, помень­ше бел­ки, да и хвост зна­чи­тель­но менее пыш­ный, но тоже пуш­ной. Мож­но взять соню за хвост – это ей, в прин­ци­пе, без­раз­лич­но. Со сна полу­сон­ной соне все без­раз­лич­но. Вот жрать хочет­ся, хотя пока лень еще. Хоро­шо ее пони­маю. Поэто­му про­тя­ги­ваю ей суха­рик. Соня берет его рукой и зами­ра­ет. А как-то раз Оле­сов открыл шкаф – а там она, соня. В зубах заса­ха­рив­ша­я­ся яго­да виш­ни из како­го-то ста­рин­но­го варе­нья. Она ее не жует, не гры­зет и не гло­та­ет. Сидит непо­движ­но, на нас гля­дит. Соня с виш­ней, в пан­дан к серов­ской «Девоч­ке с пер­си­ка­ми», толь­ко помель­че. Юрий Вик­то­ро­вич был оча­ро­ван. Потом каж­дый раз осве­дом­лял­ся: ну как там ваши сони?

Соня – она? Три­умф феми­низ­ма, побе­да полит­кор­рект­но­сти! Быва­ют ведь у них и брач­ные парт­не­ры. Как его назо­вем? Сонь? Смот­рю как-то – день к вече­ру скло­ня­ет­ся, и сони уже на про­ме­на­де. Под­рост­ки, выво­док из четы­рех сонят, завис­ли, уце­пив­шись за лиа­ну дико­го вино­гра­да, живо­том квер­ху. С неко­то­рым сму­ще­ни­ем убеж­да­юсь – маль­чи­ки. Копу­ля­тив­ный орган хоро­шо вид­но.

Вверх по лест­ни­це сту­де­нов­ской фау­ны. Есть бел­ки и бел­ки. А в един­ствен­ном чис­ле? Бел­ка и белок? Вот бели­чья мать. Обма­нуть­ся невоз­мож­но: на соот­вет­ству­ю­щем месте мехо­вой бюст­галь­тер. Но не будем подроб­но о них. Лег­ко при­ру­ча­ют­ся, но нрав име­ют дале­ко не такой милый. «Там белок кро­ва­вый бел­ки кру­тят в страш­ном коле­се» – луч­ше Ман­дель­шта­ма все рав­но о них не ска­жешь.

Бел­ки – еще не самое страш­ное. Выше по иерар­хи­че­ской лест­ни­це – кош­ки. Они едят и белок, и сонь, и мышей. Сту­де­нов­ские кош­ки – серые с белым живо­та­ми, с золо­ти­стым отли­вом. Кра­са­ви­цы. Одна такая при­шла ко мне по дач­ной дорож­ке. «Кис-кис», – маши­наль­но ска­за­ла я. Кош­ка повер­ну­ла ко мне свое лицо. Взгля­ну­ла я в ее огром­ные сине-зеле­ные гла­за и поня­ла: я ее всю жизнь люби­ла и жда­ла. Как Татья­на – Оне­ги­на. Кош­ка с готов­но­стью при­ня­ла при­гла­ше­ние зай­ти в гости. Уго­стить, прав­да, нечем было. Но кар­тош­ка была сва­ре­на. Веж­ли­вый гость лопа­ет что дают. Коша про­же­ва­ла кусо­чек кар­то­шеч­ки и ста­ла умы­вать­ся. Я поня­ла это как хоро­ший знак. Теперь она моя!

Мус­силь­да ста­ла обо мне забо­тить­ся. Учи­ла есть мышей (не научи­ла). При­ве­зен­ная в город, дала мне нена­вяз­чи­вый, но очень нагляд­ный урок пед­прак­ти­ки. Трое моих диплом­ниц при­шли ко мне домой. Две с гото­вы­ми и пере­пле­тен­ны­ми рабо­та­ми. Тре­тья, самая из них спо­соб­ная и яркая, уже год носи­ла стра­нич­ку с един­ствен­ной кри­вой руко­пис­ной строч­кой. Отде­лы­ва­лась уст­ны­ми импро­ви­за­ци­я­ми. Но через неде­лю ведь уже защи­та! Как быть? Топать ногой, как на мышь? Под мыш­ки тащить из боло­та лени? Мусь­ка пока­за­ла, что делать. Усе­лась на стра­нич­ку. Поси­де­ла минут пять. Сидеть-то нече­го, из одной строч­ки ниче­го не выси­жи­ва­ет­ся. В зеле­ных гла­зах вспых­ну­ли гроз­ные золо­тые огни. Стра­нич­ку кош­ка разо­дра­ла попо­лам и спих­ну­ла лапой под стол. Диплом­ни­ца сре­а­ги­ро­ва­ла совер­шен­но адек­ват­но: «Изви­ни­те, Н. А.! Я поня­ла!» И успе­ла все же в послед­ние минут­ки напи­сать, офор­мить и отне­сти на рецен­зию. Муся, кста­ти, двух хоро­ших сту­ден­ток на про­ща­нье облас­ка­ла как мог­ла, а от лен­тяй­ки гнев­но отвер­ну­лась и про­щать­ся с ней не ста­ла.

Уймись, автор. Ведь есть еще насе­ко­мые – таин­ствен­ные корич­не­вые стре­ко­зы, руч­ные шме­ли, тол­стые браж­ни­ки-моло­чай­ни­ки. Есть раз­но­об­раз­ней­шие птич­ки. Полу­оду­шев­лен­ные гри­бы, релик­то­вые лан­ды­ши. Рас­ска­зы­вать впо­ру часа­ми. Кни­ги о них писать. Что я и делаю. Но не здесь же, не в газе­те! Поэто­му сле­дую соб­ствен­но­му сове­ту и уни­ма­юсь.

Ната­лья ЭСКИНА

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­ве­де­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 12 (120), 2017, Июнь