Николай Ельцов. По лестнице вверх

Я под­ни­ма­юсь по лест­ни­це в подъ­ез­де дома, извест­но­го как «Шан­хай». Весь верх­ний этаж здесь спе­ци­аль­но отве­ден под худо­же­ствен­ные мастер­ские. Его и стро­и­ли так — мас­штаб­ный про­ект совет­ско­го модер­низ­ма, с пано­рам­ным остек­ле­ни­ем, высо­ки­ми потол­ка­ми и боль­ши­ми амби­ци­я­ми.

Теперь эти ста­рые обвет­ша­лые поме­ще­ния вполне мож­но срав­нить с камор­ка­ми на чер­да­ках из поза­про­шло­го века, но когда-то, в кон­це 70‑х, мастер­ская в «Шан­хае» была для куй­бы­шев­ско­го худож­ни­ка дости­же­ни­ем, одной из глав­ных вер­шин карье­ры. Тут и сего­дня рабо­та­ют самые заслу­жен­ные масте­ра. Ино­гда в тем­но­те. Пото­му что в дела изоб­ра­зи­тель­ные очень часто вкли­ни­ва­ют­ся совер­шен­но без­об­раз­ные скло­ки и кон­флик­ты, под­ры­ва­ю­щие силы твор­цов. Но это так, мыс­ли по пути на верх­ний этаж. Здесь меня ждет Нико­лай Ель­цов. Самар­ский пат­ри­арх, рабо­та­ю­щий в тем­но­те.

Свой мир и теория струн

Нико­лай Ель­цов мно­го лет назад окон­чил мест­ное худо­же­ствен­ное учи­ли­ще, а потом еще и про­филь­ный факуль­тет в пед­ин­сти­ту­те Баш­ки­рии. Он — при­знан­ный самар­ский мастер пей­за­жа. Он навсе­гда свя­зан с Вол­гой и вида­ми луки: на его рабо­тах уже пол­ве­ка — осо­ко­ри, Жигу­ли, раз­но­цвет­ная наша осень.

Каза­лось бы, Ель­цов пишет те же пей­за­жи, что были напи­са­ны до него уже тыся­чу раз, и даже нет смыс­ла пере­чис­лять выда­ю­щих­ся масте­ров, уже сде­лав­ших это — Репин, Филип­пов, Пуры­гин… Одна­ко в их ряду Ель­цов зани­ма­ет достой­ное место хотя бы пото­му, что его волж­ские пей­за­жи не пере­пу­та­ешь ни с каки­ми дру­ги­ми. Он создал свой мир — мисти­че­ский и глу­бо­кий.

С Нико­ла­ем мож­но бес­ко­неч­но гово­рить об искус­стве и его сим­во­лах. Он ухо­дит в фило­соф­ские рас­суж­де­ния, вспо­ми­ная всю муд­рость чело­ве­че­скую, начи­ная с Егип­та и нуме­ро­ло­гии и закан­чи­вая послед­ни­ми дан­ны­ми нау­ки и тео­ри­ей струн. Его рас­суж­де­ния кажут­ся пута­ны­ми и пол­ны­ми софиз­ма, но нуж­но пони­мать, что мы гово­рим с худож­ни­ком, чья муд­рость не в сло­вах, а в кар­ти­нах. И надо ска­зать, что Ель­цов под­во­дит тео­ре­ти­че­скую базу под очень инте­рес­ные живо­пис­ные изыс­ка­ния. Его рабо­ты про­яс­ня­ют даже самые слож­ные постро­е­ния.

Разбор авангарда

Лет пят­на­дцать назад у Ель­цо­ва была дру­гая мастер­ская — напро­тив теат­ра дра­мы. И туда к нему частень­ко при­хо­ди­ли дру­зья. Сре­ди них — Саша Аме­лин, артист и душа ком­па­нии. Потом мастер­ская вне­зап­но сго­ре­ла.

Нико­лай даже не захо­тел заби­рать кар­ти­ны, частич­но уце­лев­шие в пожа­ре. Так прак­ти­че­ски исчез­ла боль­шая часть его худо­же­ствен­ных опы­тов. Оста­лось все­го несколь­ко работ, в кото­рых Ель­цов раз­би­ра­ет и худо­же­ствен­но ана­ли­зи­ру­ет рус­ский аван­гард и при­е­мы его масте­ров — Мале­ви­ча, Матю­ши­на, Фило­но­ва. Забав­но, но уже сей­час этот пери­од в его твор­че­стве мож­но счи­тать утра­чен­ным: хотя ана­ли­ти­че­ские изыс­ка­ния Ель­цо­ва были очень ярки­ми, он все-таки вер­нул­ся к пей­за­жу.

Истинный пейзаж

Вол­га, Жигу­ли, Ширя­е­во, Бахи­ло­ва поля­на — места, в кото­рые Ель­цов готов ехать (и ездит!) даже зимой, что­бы сно­ва и сно­ва — не в сотый, а уже в тысяч­ный раз писать эти пей­за­жи.

Про­сто у него есть свое виде­ние. И шут­ка про то, что «я худож­ник — я так вижу» в слу­чае с Ель­цо­вым при­об­ре­та­ет вполне кон­крет­ные вопло­ще­ния. И это цвет. Нико­лай пишет наши тра­ди­ци­он­ные пей­за­жи в таких оттен­ках и соче­та­ни­ях, в кото­рых, несмот­ря на бога­тую тра­ди­цию, не писал никто. Он раз­ра­ба­ты­ва­ет соб­ствен­ные палит­ры и рабо­та­ет, соче­тая цве­та так, как это не дела­ли дру­гие худож­ни­ки — ни наши, ни какие-либо дру­гие. Вот в чем его уни­каль­ность. Заво­ра­жи­ва­ю­щее свой­ство ель­цов­ских пей­за­жей имен­но в ней и состо­ит: они ино­гда напи­са­ны совер­шен­но невоз­мож­ны­ми цве­та­ми — ну не может быть синей кора у дере­ва! — но при этом выгля­дят более насто­я­щи­ми, или даже нет — более истин­ны­ми, чем в цве­тах, пред­на­зна­чен­ных при­ро­дой.

Как Ель­цов созда­ет свои палит­ры? Это его опыт и уме­ние, его сек­рет и чудо. Состав­ля­ю­щие очень про­сты: он все вре­мя пишет и все вре­мя смот­рит, как писа­ли и пишут дру­гие худож­ни­ки. Нигде, даже в книж­ных мага­зи­нах, вы не най­де­те таких зава­лов аль­бо­мов по искус­ству, как в мастер­ской у Ель­цо­ва. Здесь все — от древ­но­стей Шуме­ра и Вави­ло­на до абстрак­ци­о­низ­ма, поп-арта и гипер­ре­а­ли­стов. Нико­лай все­гда смот­рит, изу­ча­ет, раз­би­ра­ет, по мно­гу раз воз­вра­ща­ясь к одним и тем же худож­ни­кам и рабо­там. Это не все­яд­ность, а пони­ма­ние уни­вер­саль­ных зако­нов живо­пи­си, зако­нов цве­та. Послед­ний раз он рас­ска­зы­вал о Вру­бе­ле и его мане­ре рисо­ва­ния — имен­но рисо­ва­ния, а не пись­ма.

Ель­цов­ские рабо­ты силь­ны имен­но цве­том. Имен­но цвет созда­ет объ­ем, таин­ствен­ный отте­нок. Жигу­лев­ские пей­за­жи у Нико­лая все­гда мисти­че­ские, как буд­то это немно­го дру­гие Жигу­ли. Живо­пис­ные горы.

Колодец жизни

Сей­час у Ель­цо­ва посре­ди мастер­ской его новый opus magnum — рабо­та, назван­ная «Коло­дец жиз­ни». Нико­лай рабо­та­ет над ней уже не один год. Здесь тоже мож­но уви­деть тща­тель­но про­пи­сан­ный пей­заж, но это все-таки боль­шая мно­го­фи­гур­ная ком­по­зи­ция — слож­ная, пере­пол­нен­ная фило­соф­ски­ми смыс­ла­ми, но при этом гото­вая вызвать смех у слу­чай­но­го сви­де­те­ля.

Рабо­та назы­ва­ет­ся «Коло­дец жиз­ни», и в пол­ном соот­вет­ствии с пафос­ным назва­ни­ем тут есть эле­мент дико­сти — вполне в сти­ле Лапен­ко и его героя, худож­ни­ка Гви­до­на Виш­нев­ско­го: посре­ди кар­ти­ны над колод­цем висит в воз­ду­хе вед­ро. И мож­но бы посме­ять­ся над тем, как точ­но попа­да­ет извест­ный юмо­рист в изоб­ра­жа­е­мые типа­жи, но Ель­цов — дей­стви­тель­но очень хоро­ший худож­ник. И я очень наде­юсь уви­деть его «Коло­дец» допи­сан­ным и выстав­лен­ным. Есть ли на это шанс? Не знаю. Сей­час в мастер­ской у Ель­цо­ва про­сто нет све­та. Свою кар­ти­ну он дела­ет толь­ко в тече­ние све­то­во­го дня и раду­ет­ся, что день при­рас­та­ет.

Источ­ник