Виктор Поляков: автопортрет на фоне эпохи

В исто­рии оте­че­ствен­но­го искус­ства есть фигу­ры, чья био­гра­фия важ­нее мани­фе­стов. Вик­тор Поля­ков, куй­бы­шев­ский живо­пи­сец, кото­ро­го сего­дня почти не най­ти в интер­не­те, — один из таких. Он при­над­ле­жал к тому слою про­вин­ци­аль­ных худож­ни­ков, кото­рые не дела­ли из искус­ства ни хайп, ни актив. Живо­пись была для них един­ствен­ной фор­мой суще­ство­ва­ния — поверх и про­тив всех бурь. И это не гром­кие сло­ва, а кон­ста­та­ция.

Родил­ся Поля­ков на волж­ской зем­ле, где широ­та и дра­ма рус­ской жиз­ни пере­ме­ша­лись намерт­во. Отец — волост­ной стар­ши­на, кото­ро­го рас­ку­ла­чи­ли. Потом 1937‑й: отца и мате­ри не ста­ло, а на сына лег­ло клей­мо «ребе­нок вра­га наро­да». Не сло­мал­ся. При­ро­да дала ему рост под два мет­ра и такую стать, что в моло­до­сти он мог сой­тись стен­ка на стен­ку с груз­чи­ка­ми — и побе­дить.

Пер­вые уро­ки живо­пи­си, по семей­но­му пре­да­нию, ему дал Миха­ил Гер­ма­шев — тот самый, чьи рабо­ты поку­пал Тре­тья­ков. Поз­же Гер­ма­шев уехал в Париж и о таком учи­те­ле в СССР луч­ше было не вспо­ми­нать, поэто­му где и как самар­ский парень встре­тил масти­то­го масте­ра — загад­ка. Но встре­ча эта пред­опре­де­ли­ла всё: Поля­ков навсе­гда остал­ся в рам­ках реа­ли­сти­че­ской шко­лы, без модер­нист­ских выкру­та­сов.

Вой­на у него вышла не газет­но-парад­ной, а жест­кой. Кон­но-лыж­ная под­го­тов­ка для рей­дов в тыл, снай­пер­ская рабо­та на Хал­хин-Голе. Потом — штраф­ная рота (за «пятую гра­фу» в анке­те). От Ста­лин­гра­да до Кенигсбер­га, где, по его сло­вам, тво­ри­лось «меси­во страш­нее, чем под Ста­лин­гра­дом». На фрон­те бро­сил курить, что­бы враг не уви­дел огонь­ка сига­ре­ты в тем­но­те, и не брал в рот нар­ко­мов­ские сто грам­мов: пья­но­му не выжи­вет в ата­ке. Эти сце­ны — выжжен­ные в памя­ти, пере­не­сён­ные на хол­сты — ста­ли осно­вой его луч­ших вещей.

После вой­ны он впи­сал­ся в систе­му. Началь­ник худо­же­ствен­ной мастер­ской на КИНА­Пе, член Сою­за худож­ни­ков СССР. Ему, как «про­ве­рен­но­му», пору­ча­ли писать порт­ре­ты вождей для гос­учре­жде­ний. Кисти Поля­ко­ва при­над­ле­жал здо­ро­вен­ный порт­рет Ста­ли­на в ста­ром зда­нии вок­за­ла и рабо­та в фойе кино­те­ат­ра «Худо­же­ствен­ный». Риту­ал того вре­ме­ни: заслу­жи пра­во писать с нату­ры, запла­тив парад­ным жан­ром.

А теперь — об искус­стве. Оцен­ка насле­дия Поля­ко­ва тре­бу­ет взгля­да, кото­рый в совре­мен­ном искус­ство­зна­нии почти забыт. Его рабо­ты 1950 – 80‑х годов — это уве­рен­ное вла­де­ние кано­на­ми соци­а­ли­сти­че­ско­го реа­лиз­ма, лишён­ное, одна­ко, иллю­стра­тив­ной мерт­ве­чи­ны. Поля­ков тяго­тел к суро­вой, почти моно­хром­ной гам­ме. Ком­по­зи­цию стро­ил на ост­рых све­то­те­не­вых кон­трастах. Мазок — плот­ный, упру­гий, лепя­щий фор­му. В луч­ших вещах — осо­бен­но в волж­ских пей­за­жах и порт­ре­тах совре­мен­ни­ков — он дости­га­ет пси­хо­ло­ги­че­ской убе­ди­тель­но­сти, кото­рая и отли­ча­ет искус­ство от ремес­лен­но­го копи­ро­ва­ния. Крат­ко гово­ря: умел видеть харак­тер.

Любо­вью и глав­ной темой ста­ла Вол­га. Не пла­кат­ная, а живая — тру­же­ни­ца, кор­ми­ли­ца. Он исхо­дил её бере­га с дру­гом, худож­ни­ком Ари­ши­ным — тоже про­шед­шим и лаге­ря, и вой­ну. Пей­за­жи Поля­ко­ва аске­тич­ны. Брос­кой кра­со­ты в них нет. Но каж­дая линия и пят­но напол­не­ны внут­рен­ней энер­ги­ей. В них зву­чит негром­кая, глу­бо­кая любовь чело­ве­ка, кото­рый хлеб­нул горя, но сохра­нил спо­соб­ность видеть вели­чие в про­сто­те.

Один эпи­зод из после­во­ен­ной жиз­ни гово­рит о нём луч­ше био­гра­фии. Узнал от род­ствен­ни­ка — сек­ре­та­ря рай­ко­ма — что в рай­оне нет ни одной ули­цы име­ни Героя Совет­ско­го Сою­за — уро­жен­ца рай­о­на. И Поля­ков насто­ял: надо уве­ко­ве­чить сво­е­го бое­во­го това­ри­ща, тан­ки­ста Аги­ба­ло­ва. Не про­сто напом­нил, а добил­ся, что­бы ули­ца, по кото­рой тот ходил на рабо­ту, полу­чи­ла его имя. Поля­ков не искал сла­вы. Про­сто вос­ста­нав­ли­вал спра­вед­ли­вость — где кистью, где сло­вом, где делом.

Сего­дня его кар­ти­ны пылят­ся в запас­ни­ках и част­ных кол­лек­ци­ях. А его име­ни в интер­не­те почти нет. «Име­ни это­го самар­ско­го худож­ни­ка вы не най­дё­те на про­сто­рах интер­не­та, — пишет автор ста­тьи в „Самар­ской газе­те“ — А зна­чит, его почти уже не суще­ству­ет». Вик­тор Поля­ков — худож­ник и герой. Про­жил тра­ги­че­скую, типич­ную для сво­е­го поко­ле­ния жизнь, успев в её про­ме­жут­ках создать искус­ство. И его судь­ба застав­ля­ет думать не о том, достой­но ли про­шлое сохра­не­ния, а о том, достой­ны ли мы это­го про­шло­го. Пока пом­ним таких масте­ров — жива куль­тур­ная память, та самая, что дела­ет нас наро­дом сво­ей стра­ны, а не насе­ле­ни­ем на тер­ри­то­рии.