Шостакович все еще с нами

Вот и опять… Зво­нят из Сою­за ком­по­зи­то­ров: «Что же вы?! Ведь уже через две неде­ли выстав­ка! Вы долж­ны». Даль­ше что-то про филар­мо­нию, про Оле­со­ва, про исто­рию Сою­за ком­по­зи­то­ров. Про выстав­ку в пер­вый раз в жиз­ни слы­шу. А меж­ду тем рас­плыв­ча­тый «твор­че­ский заказ» при­об­ре­та­ет более чет­кие очер­та­ния: выстав­ка раз­вер­нет­ся в филар­мо­нии, я долж­на искать в сво­их зава­лах мате­ри­а­лы, свя­зан­ные с Оле­со­вым, гла­ва самар­ских ком­по­зи­то­ров Марк Левянт велел мне выстав­ку открыть. Вер­ни­саж состо­ял­ся 25 сен­тяб­ря, в день рож­де­ния Шоста­ко­ви­ча.

Перед глав­ным выста­воч­ным арте­фак­том начи­на­ет­ся дей­ство откры­тия выстав­ки. На стен­де сто­ит кар­ти­на, ослеп­ля­ю­щая взры­вом неисто­во­го ало­го пла­ме­ни. Или фла­гов? А может быть, это огни салю­тов? На зад­нем плане – род­ной опер­ный театр, род­ная филар­мо­ния, вин­тов­ки и вио­лон­че­ли, шты­ки и смыч­ки, пар­ти­тур­ные листы, в цен­тре – лицо 35-лет­не­го Шоста­ко­ви­ча.

Наш общий празд­ник, 110-летие Шоста­ко­ви­ча, при­хо­дит­ся на 75-летие нача­ла Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны. Сама­ра, Шоста­ко­вич… В еди­ный вен­зель спле­ла исто­рия их име­на.

«Седь­мая сим­фо­ния Шоста­ко­ви­ча» – так и назвал свою кар­ти­ну извест­ный самар­ский худож­ник, заслу­жен­ный дея­тель искусств Рос­сий­ской Феде­ра­ции Юрий Ива­но­вич Филип­пов. Декабрь­ский снег игрой зеле­но-голу­бых рефлек­сов окра­ши­ва­ет нот­ный текст. 27 декаб­ря 1941 года ком­по­зи­тор завер­шил рабо­ту над пар­ти­ту­рой фина­ла цен­траль­но­го сим­фо­ни­че­ско­го про­из­ве­де­ния ХХ века. По-юонов­ски радост­ный мар­тов­ский сне­жок не тает под нога­ми оркест­ран­тов Боль­шо­го теат­ра, под шты­ря­ми вио­лон­че­лей Матин­ско­го, Бурав­ско­го. 5 мар­та 1942-го мир в пер­вый раз услы­шал Седь­мую сим­фо­нию. Вот, кста­ти, попа­лось мне выска­зы­ва­ние худож­ни­ка: «Я очень люб­лю писать зиму. Люб­лю, когда снег пре­вра­ща­ет­ся в пер­ла­мутр и вби­ра­ет в себя всю гам­му цве­та. Люб­лю, что­бы снег сереб­рил­ся, пере­ли­вал­ся, хру­стел на кар­тине».

Высту­па­ю­щие рас­ска­зы­ва­ют о филар­мо­нии в воен­ные годы, гово­рят о кар­тине, о сим­фо­нии. А я о чем же ска­жу в отве­ден­ные мне две мину­ты? О нем, о Дмит­рии Дмит­ри­е­ви­че. С днем рож­де­ния поздрав­лю. Не буду повто­рять того, что мно­го­крат­но опи­са­но и мно­го раз рас­ска­за­но пуб­лич­но, будучи вычи­та­но из кни­жек. Рас­ска­жу о том, как сопри­ка­са­лись с вели­ким ком­по­зи­то­ром самар­ские музы­кан­ты. О том, что слы­ша­ла от них. Из трех заго­тов­лен­ных сюже­тов успе­ла рас­ска­зать два – опять по ленин­ско­му прин­ци­пу «мень­ше, да луч­ше». Но в газе­те поз­во­лю себе занять ваше вни­ма­ние и тре­тьим сюже­ти­ком.

1925 год. Ленин­град. 19-лет­ний Шоста­ко­вич при­но­сит в какое-то музы­каль­ное собра­ние толь­ко что закон­чен­ную руко­пись сим­фо­нии. С кем сыг­рать ее в четы­ре руки? Моло­до­му ком­по­зи­то­ру вызы­ва­ет­ся помочь Алек­сей Васи­лье­вич Фере. Потом он был выслан из Ленин­гра­да, ока­жет­ся в резуль­та­те в Куй­бы­ше­ве, воз­гла­вит музы­каль­ную жизнь наше­го горо­да. Но это все потом. Пока же ему 22 года, и нет ему рав­ных в чте­нии с листа. Так в пер­вый раз яви­ла себя миру пер­вая сим­фо­ния Шоста­ко­ви­ча. Сим­фо­ни­че­ский оркестр испол­нил ее в пер­вый раз в 1926 году. (Сто­ле­тие через 10 лет! Готовь­тесь!)

Гораз­до более позд­нее вос­по­ми­на­ние. Самар­ский ком­по­зи­тор и дири­жер Ю. В. Оле­сов в Москве, на съез­де Сою­за ком­по­зи­то­ров. Фур­шет. Гуля­ет ком­по­зи­тор­ское сооб­ще­ство, собра­тья в зале там и сям шам­пан­ское попи­ва­ют. Взял Юрий Вик­то­ро­вич свой фужер, подо­шел к Шоста­ко­ви­чу: «Дмит­рий Дмит­ри­е­вич, раз­ре­ши­те выпить за ваше здо­ро­вье!» – «Спа­си­бо, спа­си­бо». А Ю. В. про­дол­жа­ет: «Вы мой кумир! Я перед вами пре­кло­ня­юсь! Я готов вам руки цело­вать!» – «Не надо, не надо!» Ско­рее все­го, Ю. В. так в чисто рито­ри­че­ском смыс­ле выра­зил­ся, но Д. Д. при­нял за чистую моне­ту и руки от оле­сов­ских поце­лу­ев поспеш­но за спи­ну спря­тал.

Поз­во­лю себе и свое вос­по­ми­на­ние при­ве­сти. 6 октяб­ря 1969 года. Мос­ков­ская пре­мье­ра Четыр­на­дца­той сим­фо­нии. С мое­го места мне хоро­шо вид­но Д. Д., через несколь­ко кре­сел он сидит. Все вре­мя пово­ра­чи­ваю голо­ву напра­во, взгля­нуть на вели­ко­го ком­по­зи­то­ра. А те, кто сидит в пра­вой сто­роне зала, посмат­ри­ва­ют, соот­вет­ствен­но, нале­во. И взгля­ды слу­ша­те­лей скре­щи­ва­ют­ся на фигу­ре Д. Д.

В сим­фо­нии 11 частей, есть два соли­ста – сопра­но и бас. В поэ­ти­че­ском тек­сте вокаль­ной пар­тии – раз­мыш­ле­ния о неиз­беж­но­сти смер­ти, тра­ги­че­ском уде­ле чело­ве­ка. Под страш­ное фуга­то из седь­мой части, «В тюрь­ме Сан­те», там, где гово­рит­ся об оди­но­че­стве, бес­сон­ни­це, мучи­тель­ном ожи­да­нии смер­ти, Шоста­ко­вич достал из кар­ма­на носо­вой пла­то­чек, вытер сле­зы.

Потом, на семи­на­ре по совре­мен­ной музы­ке, я сде­ла­ла доклад о 14‑й сим­фо­нии. Бди­тель­ные педа­го­ги гне­син­ской кафед­ры еди­но­душ­но и с воз­му­ще­ни­ем осу­ди­ли меня за сло­во «тра­ги­че­ское» по отно­ше­нию к содер­жа­нию. Наив­ная пер­во­курс­ни­ца похло­па­ла гла­за­ми: а в чем дело? Поче­му нель­зя? И мне объ­яс­ни­ли: в лек­си­коне совет­ско­го музы­ко­ве­да нет сло­ва «тра­ги­че­ское»! Мы же опти­ми­сты! Нет ни в жиз­ни, ни в искус­стве ниче­го тра­ги­че­ско­го! Это непра­виль­ное сло­во! А какое пра­виль­ное? «Тра­ге­дий­ное»!

Ната­лья Эски­на

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­зна­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», № 17 (105) за 2016 год