Писательский опыт социальной физиологии

У меня в руках толь­ко что опуб­ли­ко­ван­ный роман Миха­и­ла Вел­ле­ра «Бомж» *. Авто­ра пред­став­лять не надо: он изве­стен и сво­и­ми рома­на­ми, и пуб­ли­ци­сти­кой, и постро­ен­ной на забав­ном анек­до­те новел­ли­сти­кой, и страст­ны­ми радио­вы­ступ­ле­ни­я­ми. Сло­во «бомж», выне­сен­ное на облож­ку кни­ги, тоже не тре­бу­ет допол­ни­тель­ных пояс­не­ний: оно сего­дня, увы, на слу­ху и име­ет вполне кон­крет­ную семан­ти­ку. Тем не менее, раз­го­вор об этой кни­ге застав­ля­ет вспом­нить неко­то­рые стра­ни­цы исто­рии оте­че­ствен­ной лите­ра­ту­ры, ведь в романе опи­са­но явле­ние, име­ю­щее не толь­ко исто­ри­че­скую, но и лите­ра­тур­ную «родо­слов­ную».

У лите­ра­ту­ры доста­точ­но мно­го соци­о­куль­тур­ных функ­ций. Одна из них – диа­гно­сти­че­ская. Вгля­ды­ва­ясь в совре­мен­ное ему обще­ство, писа­тель заду­мы­ва­ет­ся над про­бле­ма­ми соци­аль­ной ана­то­мии и физио­ло­гии, пыта­ясь, подоб­но вра­чу, поста­вить диа­гноз. Порой этот диа­гноз каса­ет­ся отдель­но­го соци­аль­но­го явле­ния, а порой затра­ги­ва­ет и всю обще­ствен­ную систе­му. В 1830‑е годы в Запад­ной Евро­пе появил­ся «физио­ло­ги­че­ский очерк», была напи­са­на целая биб­лио­те­ка нра­во­опи­са­тель­ных про­из­ве­де­ний, посвя­щен­ных быто­вым подроб­но­стям жиз­ни низ­ших сло­ев город­ско­го насе­ле­ния: «Физио­ло­гия Пари­жа», «Физио­ло­гия бур­жуа», «Физио­ло­гия лавоч­ни­ка»… Фак­ти­че­ски ста­ло фор­ми­ро­вать­ся целое лите­ра­тур­ное направ­ле­ние.

В Рос­сии в 1845 году вышел дву­мя выпус­ка­ми зна­ме­ни­тый сбор­ник «Физио­ло­гия Петер­бур­га», состав­лен­ный Н. Некра­со­вым и став­ший свое­об­раз­ным мани­фе­стом нату­раль­ной шко­лы. «Физио­ло­ги­че­ские очер­ки» раз­во­ра­чи­ва­ли чита­те­ля в сто­ро­ну тех, мимо кого он рав­но­душ­но про­хо­дил, кого совер­шен­но не заме­чал. Ана­том изу­ча­ет стро­е­ние, а физио­лог иссле­ду­ет про­цес­сы, про­те­ка­ю­щие в орга­низ­ме, порой про­цес­сы мало­за­мет­ные, но не теря­ю­щие от это­го свою зна­чи­мость. Пото­му и шла речь не о соци­аль­ной ана­то­мии, а имен­но о соци­аль­ной физио­ло­гии.

А в 1890‑е годы в рус­скую лите­ра­ту­ру стре­ми­тель­ным буре­вест­ни­ком вле­тел М. Горь­кий, полу­чив уже к кон­цу это­го деся­ти­ле­тия под­лин­но все­рос­сий­скую сла­ву. Широ­кую извест­ность лите­ра­то­ру при­нес­ли так назы­ва­е­мые «босяц­кие» рас­ска­зы. Моло­дой писа­тель фак­ти­че­ски открыл рос­сий­ско­го бося­ка как соци­аль­ное явле­ние, как пси­хо­ло­ги­че­ский тип.

Каза­лось бы, а что тут было новым? Раз­ве, в самом деле, всех этих нищих, забул­дыг, бро­дяг, попро­ша­ек совсем не было рань­ше? В любую эпо­ху и в любом обще­стве есть свое «дно». Его фор­ми­ру­ют пси­хи­че­ски неустой­чи­вые, а то и ущерб­ные люди, мар­ги­на­лы, жерт­вы свое­во­лия силь­ных мира сего, неудач­ни­ки, спив­ши­е­ся, опу­стив­ши­е­ся и рас­те­ряв­шие послед­нее горе­мы­ки. Но в 1890‑е годы, в усло­ви­ях лихо­ра­доч­ной и поспеш­ной капи­та­ли­за­ции Рос­сии, это­го «дна» ста­ло непро­пор­ци­о­наль­но мно­го, обваль­ная люм­пе­ни­за­ция охва­ти­ла самые раз­ные слои услож­няв­шей­ся соци­аль­ной струк­ту­ры тогдаш­ней импе­рии.

Горь­кий, зор­ко под­ме­тив это, поста­вил в центр чита­тель­ско­го вни­ма­ния «бося­ков», «зимо­го­ров», «гала­хов», «быв­ших людей» (как их толь­ко в раз­ных местах не назы­ва­ли!), раз­гля­дел в них еще теп­ля­щи­е­ся живые души, уви­дел прон­зи­тель­ные локаль­ные дра­мы и тра­ге­дии чело­ве­че­ско­го сирот­ства. А через несколь­ко лет нра­вы ноч­леж­ки, под­смот­рен­ные труп­пой Мос­ков­ско­го дра­ма­ти­че­ско­го теат­ра в зако­ул­ках страш­но­го Хит­ро­ва рын­ка, пред­ста­ли во всей сво­ей бес­по­щад­ной обна­жен­но­сти на сцене – пре­мье­ра спек­так­ля по горь­ков­ской пье­се «На дне» про­из­ве­ла шоко­вое впе­чат­ле­ние. Это была насто­я­щая соци­аль­ная шоко­вая тера­пия.

И вот на новом рубе­же сто­ле­тий мно­го­стра­даль­ная Рос­сия дела­ет еще один исто­ри­че­ский круг – и сно­ва перед нами скач­ко­об­раз­ная, вре­ме­на­ми сти­хий­ная капи­та­ли­за­ция со все­ми ее взле­та­ми, паде­ни­я­ми и оттал­ки­ва­ю­щи­ми гри­ма­са­ми. И сно­ва раз­рас­та­ю­ще­е­ся соци­аль­ное дно, куда неот­вра­ти­мо погру­жа­ют­ся новые жерт­вы ради­каль­ных соци­аль­ных пере­мен − люди раз­но­го поло­же­ния, раз­но­го воз­рас­та, раз­ных про­фес­сий, раз­но­го тем­пе­ра­мен­та. И сно­ва, как и рань­ше, изме­нив­ша­я­ся соци­аль­ная реаль­ность неот­вра­ти­мо фор­ми­ру­ет вполне есте­ствен­ный запрос эпо­хи – запрос на писа­те­ля, не толь­ко гото­во­го, но и спо­соб­но­го отоб­ра­зить «физио­ло­гию» совре­мен­но­го город­ско­го «дна».

На этот запрос отве­ча­ет Миха­ил Вел­лер новой кни­гой «Бомж».

Писа­те­лем избран самый зако­но­мер­ный для сочи­не­ния в духе «физио­ло­ги­че­ско­го очер­ка» прин­цип – после­до­ва­тель­ное, почти «фото­гра­фи­че­ское» опи­са­ние повсе­днев­но­го суще­ство­ва­ния бом­жа, оза­бо­чен­но­го реше­ни­ем самых эле­мен­тар­ных житей­ских задач (достать воды и еды, оде­жон­ки, обза­ве­стись каким-нибудь подо­би­ем туа­лет­ной бума­ги).

Кни­га напи­са­на от пер­во­го лица. Сам бомж, в про­шлом ком­мер­сант, когда-то ува­жи­тель­но име­но­вав­ший­ся Евге­ни­ем Оле­го­ви­чем, а ныне име­ю­щий про­зви­ще Пира­ми­да, зани­ма­ет­ся сво­им жиз­не­опи­са­ни­ем. При этом он желч­ный иро­нист, искренне удив­ля­ю­щий­ся порой поис­ти­не страш­ным пере­ме­нам: «Про­цесс выми­ра­ния наро­да неза­ме­тен до пол­ной непо­нят­но­сти. Слов­но их средь бела дня аисты уно­сят и пря­чут в капу­сте навсе­гда».

У бом­жа своя город­ская топо­гра­фия, свое жиз­нен­ное про­стран­ство, в кото­ром есть доми­нан­ты, зна­ко­вые ори­ен­ти­ры. Так, глав­ка «Закро­ма роди­ны» посвя­ще­на опи­са­нию тех мусор­ных баков, в кото­рых при­хо­дит­ся совре­мен­но­му бося­ку еже­днев­но рыть­ся: «Помой­ка – колы­бель чело­ве­че­ства и моги­ла его соб­ствен­но­сти. Как любая моги­ла, она дает пищу новой жиз­ни. Вот и мои мусор­ные баки».

Жизнь сво­дит наше­го героя с раз­ны­ми людь­ми. У них нет имен, фами­лий. Они фигу­ри­ру­ют на стра­ни­цах кни­ги под про­зви­ща­ми. В этих про­зви­щах с лапи­дар­но­стью эмбле­мы отпе­ча­та­лась та часть преж­ней пер­со­наль­ной био­гра­фии каж­до­го, когда все они были еще очень раз­ны­ми. Белин­ский – быв­ший учи­тель лите­ра­ту­ры. Кан­ди­да – в про­шлом кан­ди­дат тех­ни­че­ских наук. Бок­сер, Док­тор, Дис­си­дент, он же Седой… Про­зви­ща, про­зви­ща… Но все это блед­ные сле­ды преж­ней жиз­ни. Нынеш­нее мар­ги­наль­ное суще­ство­ва­ние без­жа­лост­но урав­ня­ло этих людей, сде­ла­ло их фак­ти­че­ски еди­ной горь­ков­ской «босой коман­дой».

Одна­ко цен­траль­ный герой рома­на Вел­ле­ра ста­вит под сомне­ние горь­ков­ское сло­во­со­че­та­ние «быв­шие люди»: «Вот это­го обма­ном выпи­са­ли из квар­ти­ры. Вот эту выгна­ли дети. Вот этот вооб­ще с дет­ства дет­до­мов­ский. Этот зале­тел по дуре на зону, а потом нигде не хоте­ли брать на рабо­ту. А этот был блат­ным, но спил­ся, опу­стил­ся, а может, ему все потро­ха отби­ли в мен­тов­ке, а может, и коре­ша, и теперь он дожи­ва­ет оста­ток, ждет спо­кой­но кон­ца. Но общее у всех одно. Сло­ман­ные люди. Но не быв­шие, нет! Может здесь, на воле, когда опус­кать­ся уже неку­да и боять­ся нече­го, истин­ная сущ­ность в чело­ве­ке и про­яв­ля­ет­ся. На изло­ме-то оно все нут­ро вид­нее, кто из чего сде­лан».

Това­ри­щи Пира­ми­ды по несча­стью име­ют тягу к сотво­ре­нию неко­е­го апо­ло­ге­ти­че­ско­го мифа о себе, к воль­но­му при­со­чи­не­нию сво­ей былой био­гра­фии. Это, пожа­луй, един­ствен­ный спо­соб для совре­мен­но­го бося­ка убе­дить само­го себя и окру­жа­ю­щих в том, что «аз есмь», а не мни­мая вели­чи­на, не без­ли­кий фан­том: «Когда чело­век – никто, ему нуж­но созна­вать себя кем-то, что­бы он мог вооб­ще суще­ство­вать. Дер­жать­ся на поверх­но­сти жиз­ни. Ина­че букаш­ка уто­нет. И чтоб не уто­нуть, букаш­ка стро­ит под собой, под поверх­но­стью воды, нико­му не вид­ное осно­ва­ние».

Так же, как и горь­ков­ские типы, герои Вел­ле­ра склон­ны к фило­соф­ство­ва­ни­ям, про­стран­ным рас­суж­де­ни­ям. Цен­траль­ный герой-повест­во­ва­тель пере­ина­чи­ва­ет зна­ме­ни­тые началь­ные стро­ки «Анны Каре­ни­ной». У Тол­сто­го было: «Все счаст­ли­вые семьи похо­жи друг на дру­га, каж­дая несчаст­ли­вая семья несчаст­ли­ва по-сво­е­му». В романе Вел­ле­ра: «Все счаст­ли­вые люди счаст­ли­вы по-раз­но­му, все несчаст­ные несчаст­ны оди­на­ко­во». За эти­ми сло­ва­ми сто­ит выстра­дан­ное геро­ем горь­кое осо­зна­ние страш­ной урав­ни­ва­ю­щей всех мрач­ной силы соци­аль­но­го «дна». «И посте­пен­но эти дон­ные частич­ки дела­ют­ся серень­ки­ми и оди­на­ко­вы­ми. А были очень раз­ны­ми и каж­дая опус­ка­лась сюда из сво­е­го слоя и сво­им вити­е­ва­тым путем – но вел путь вниз. То есть бол­та­лись по-раз­но­му, но уто­ну­ли оди­на­ко­во».

Герой-повест­во­ва­тель прон­зи­тель­но чув­ству­ет свое сирот­ство, свою без­дом­ность из-за душ­ной обво­ла­ки­ва­ю­щей совре­мен­ное обще­ство пеле­ны тоталь­ной лжи, ведь дом как поня­тие – это не толь­ко пред­мет­ные, физи­че­ские коор­ди­на­ты, но и духов­ные скре­пы.

Писа­тель вво­дит гла­ву «Сума­сшед­ший док­тор» о чело­ве­ке, изна­чаль­но не веря­щем ни в одну из офи­ци­аль­ных вер­сий слу­чив­ше­го­ся за послед­ние годы. Речь док­то­ра, бесе­ду­ю­ще­го с Пира­ми­дой, вдруг сби­ва­ет­ся на обли­чи­тель­ный тон, в его сло­вах зву­чат нот­ки вел­ле­ров­ской пуб­ли­ци­сти­ки: «Это я к тому, бра­тан, что когда ты нико­му не веришь, а не веришь пото­му, что зна­ешь твер­до – нель­зя им верить – вот тогда ты лиша­ешь­ся очень даже глав­но­го. Ты лиша­ешь­ся дома внут­ри себя само­го. Мож­но быть псом без­дом­ным, кры­сой помой­ной, но если есть внут­ри тебя твой дом, в тво­ем уме и душе одно­вре­мен­но, ты все­гда оста­ешь­ся чело­ве­ком, бра­тан».

Так пере­пле­та­ют­ся в повест­во­ва­нии быто­вое и бытий­ное. Зазем­лен­но-быто­вые подроб­но­сти повсе­днев­но­го суще­ство­ва­ния и неожи­дан­но воз­вы­шен­ные раз­го­во­ры о смыс­ле бытия. В романе М. Вел­ле­ра есть что-то от дра­ма­тур­гии М. Горь­ко­го, от его «идео­ло­ги­че­ско­го теат­ра». Пер­со­на­жи горь­ков­ских пьес, как извест­но, появ­ля­ют­ся на под­мост­ках отнюдь не толь­ко для того, что­бы поучаст­во­вать в кон­крет­ных сце­ни­че­ских собы­ти­ях. Горь­ков­ские герои всту­па­ют в сце­ни­че­ское про­стран­ство, что­бы напря­мую выска­зать­ся перед зри­тель­ным залом, поде­лить­ся сво­им прин­ци­пи­аль­ным тол­ко­ва­ни­ем высо­ких бытий­ных вопро­сов, сфор­му­ли­ро­вать свое, если хоти­те, фило­соф­ское кре­до. В кон­це кон­цов, вызвать нас, зри­те­лей и чита­те­лей, на ожив­лен­ный раз­го­вор, втя­нуть в дис­кус­сию.

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Сам­ГУ.

* Вел­лер, Миха­ил. Бомж: роман. – М.: АСТ, 2015. – 224 с.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та» № 8 (75) за 2015 год