Тоска по многомерному человеку, или Перечитывая Арсения Тарковского

Идет тоталь­ная экс­пан­сия вещи. Наби­ра­ю­щая тем­пы робо­ти­за­ция про­из­вод­ства, насы­ще­ние эле­мен­та­ми искус­ствен­но­го интел­лек­та окру­жа­ю­щих «умных» пред­ме­тов – все это остав­ля­ет слож­но­му чело­ве­ку все мень­ше и мень­ше места. Уже ста­ли гово­рить о кри­зи­се чело­ве­ка как био­ло­ги­че­ско­го вида.

Попыт­ки загля­нуть в буду­щее боль­шо­го опти­миз­ма не вну­ша­ют. Чело­век и сам в этих про­гно­зах упо­доб­ля­ет­ся вещи, наде­ля­ет­ся немно­ги­ми чет­ко очер­чен­ны­ми функ­ци­я­ми. Начи­на­ет осу­ществ­лять­ся «модуль­ный прин­цип» отно­ше­ния к чело­ве­ку, о чем писал еще Олвин Тоф­флер в дав­ней сво­ей кни­ге «Футу­ро­шок». Слож­ный чело­век с его сфе­рой инту­и­тив­но­го, «под­по­льем» ирра­ци­о­наль­но­го, каприз­но пере­мен­чи­вы­ми эмо­ци­я­ми быва­ет, увы, непред­ска­зу­ем, неис­чис­лим. С вещью, име­ю­щей жест­кую про­грам­му, куда как про­ще.

Дума­ет­ся, чем даль­ше, тем боль­ше чело­ве­че­ство, осо­зна­вая реаль­ные угро­зы раз­рас­та­ю­ще­го­ся машин­но­го мира, тех­но­кра­ти­че­ской циви­ли­за­ции, будет тос­ко­вать по живо­му, а зна­чит, без­мер­но слож­но­му, «сокро­вен­но­му чело­ве­ку» (ска­жем тут сло­ва­ми Андрея Пла­то­но­ва). Эту тягу к Чело­ве­ку-Миру пони­ма­ли мно­гие поэты: «Я при­знаю /​С уче­ны­ми род­ство, /​Но при­знаю /​И раз­ни­цу от века: /​Уче­ный /​Рас­чле­ня­ет есте­ство, /​Поэты /​Соби­ра­ют Чело­ве­ка!» (Васи­лий Федо­ров). Вот это крайне важ­но – имен­но «соби­ра­ют» целост­но­го чело­ве­ка, не сво­ди­мо­го толь­ко к одной ипо­ста­си.

В кон­тек­сте раз­мыш­ле­ний о тре­вож­ных антро­по­ло­ги­че­ских пово­ро­тах совре­мен­ной циви­ли­за­ции будет чрез­вы­чай­но про­дук­тив­ным пере­чи­ты­ва­ние поэ­зии Арсе­ния Тар­ков­ско­го. Дол­гое вре­мя поэт нахо­дил­ся на пери­фе­рии вни­ма­ния чита­те­лей и кри­ти­ков. Пер­вый сбор­ник поэта вышел, когда авто­ру было за пять­де­сят.

Мож­но, навер­ное, без натя­жек ска­зать, что он был одной из мно­гих кос­вен­ных жертв печаль­но извест­но­го пар­тий­но­го поста­нов­ле­ния 1946 года. Лири­ка, суще­ству­ю­щая вне зоны соци­аль­но­го зака­за, нахо­ди­лась под подо­зре­ни­ем. Само­углуб­ле­ние лич­но­сти, фило­соф­ская рефлек­сия – все это было, на взгляд власть пре­дер­жа­щих, «от лука­во­го». Серьез­ный поэт, став залож­ни­ком несво­бо­ды, был нака­зан твор­че­ским оди­но­че­ством, изо­ля­ци­ей – я имею в виду отсут­ствие чита­те­ля, дра­му непе­ча­та­ния. «Ах, восточ­ные пере­во­ды, как болит от них голо­ва!» − горь­ко при­зна­вал­ся Тар­ков­ский, вынуж­ден­ный для хле­ба насущ­но­го зани­мать­ся посто­рон­ним делом.

Но все «боль­шое видит­ся на рас­сто­я­нии». Про­шли годы, уви­де­ли свет поэ­ти­че­ские сбор­ни­ки Тар­ков­ско­го, вышел трех­том­ник, и мастер вполне зако­но­мер­но пере­ме­стил­ся с пери­фе­рии, из зоны тени, невни­ма­ния и забве­ния, в про­стран­ство серьез­но­го инте­ре­са. Чита­те­ли уви­де­ли, что, каза­лось бы, слиш­ком отвле­чен­ные от кон­кре­ти­ки повсе­д­не­вья «веч­ные» вопро­сы, ста­вя­щи­е­ся Тар­ков­ским, обре­че­ны на более дол­гую жизнь, чем «живо­тре­пе­щу­щие» (как писа­ли кри­ти­ки тех лет) сти­хо­твор­но-пуб­ли­ци­сти­че­ские выступ­ле­ния иных пред­ста­ви­те­лей так назы­ва­е­мой «гром­кой» поэ­зии.

Арсе­ний Тар­ков­ский, не поку­ша­ясь на ста­ди­он­но-широ­ко­экран­ную сла­ву «гор­ла­нов-гла­ва­рей», создал свой непо­вто­ри­мый поэ­ти­че­ский Кос­мос, в кото­ром Миг спо­со­бен пара­док­саль­но раз­вер­нуть­ся в Веч­ность, а кро­хот­ная точ­ка в про­стран­стве – рас­ши­рить­ся до без­мер­ной Все­лен­ной. Это были вер­ные коор­ди­на­ты поэта-фило­со­фа. Имен­но на осях этих коор­ди­нат он выстра­и­вал чер­теж сво­ей твор­че­ской судь­бы.

Поэт-фило­соф осмыс­ли­ва­ет непро­стые отно­ше­ния чело­ве­ка с самим собой, с соци­у­мом, с миро­зда­ни­ем. Он созда­ет сти­хо­тво­ре­ния-фор­му­лы. Тако­во, ска­жем, клю­че­вое в худо­же­ствен­ном насле­дии поэта сти­хо­тво­ре­ние «Посре­дине мира» (1958). Это не про­сто спо­кой­ная рефлек­сия на «веч­ную» тему. Это прин­ци­пи­аль­ный спор с при­ми­тив­но-мажор­ны­ми офи­ци­аль­ны­ми эмбле­ма­ми чело­ве­ко­бо­жия, утвер­див­ши­ми­ся в обще­ствен­ном созна­нии еще с 1930‑х годов.

Тар­ков­ский фак­ти­че­ски созда­вал фор­му­лу чело­ве­ка вооб­ще и пере­бра­сы­вал мостик к извест­но­му дер­жа­вин­ско­му поэ­ти­че­ско­му тек­сту, где чело­век амби­ва­лен­тен: он то воз­вы­ша­ет­ся до само­го Бога, то упо­доб­ля­ет­ся пре­зрен­но­му чер­вю. И эфе­мер­ная бабоч­ка в фина­ле сти­хо­тво­ре­ния Тар­ков­ско­го охла­жда­ет пыл занес­ше­го­ся в гор­дыне и высо­ко­ме­рии лири­че­ско­го героя, сме­ет­ся над ним, зная какую-то свою, неве­до­мую чело­ве­ку тай­ну.

Посре­дине мира

Я чело­век, я посре­дине мира,

За мною мири­а­ды инфу­зо­рий,

Пере­до мною мири­а­ды звезд.

Я меж­ду ними лег во весь свой рост –

Два бере­га свя­зу­ю­щее море,

Два кос­мо­са соеди­нив­ший мост.

Я Нестор, лето­пи­сец мезо­зоя,

Вре­мен гря­ду­щих я Иере­мия.

Дер­жа в руках часы и кален­дарь,

Я в буду­щее втя­нут, как Рос­сия,

И про­шлое кля­ну, как нищий царь.

Я боль­ше мерт­ве­цов о смер­ти знаю,

Я из живо­го самое живое.

И, боже мой! Какой-то моты­лек,

Как девоч­ка, сме­ет­ся надо мною,

Как золо­то­го шел­ка лос­ку­ток.

В самом деле, все сти­хо­тво­ре­ние А. Тар­ков­ско­го постро­е­но как фило­соф­ски-мно­го­мер­ная фор­му­ла Чело­ве­ка, Поэта. Эта фор­му­ла име­ет свои про­стран­ствен­ные и вре­мен­ные мас­шта­бы. В пер­вой стро­фе сози­да­ет­ся про­стран­ствен­ная вер­ти­каль – от мик­ро­ми­ра («инфу­зо­рии») до мак­ро­ми­ра («звез­ды»). При этом сопо­став­ле­ние чело­ве­ка со «свя­зу­ю­щим морем», с «мостом», соеди­нив­шим «два кос­мо­са», при­об­ре­та­ет и вре­мен­ной смысл. Чело­век, про­шед­ший, как и все живое, дли­тель­ный путь био­ло­ги­че­ской эво­лю­ции и в какой-то сте­пе­ни явив­ший­ся одним из ее конеч­ных резуль­та­тов, − еще и мост во вре­ме­ни.

Вто­рая стро­фа сти­хо­тво­ре­ния постро­е­на на обра­зах вре­ме­ни. О том, что автор дви­жет­ся от пря­мых упо­ми­на­ний («часы и кален­дарь»), от про­стых срав­не­ний к более слож­ной, мно­го­мер­ной мета­фо­ре, сви­де­тель­ству­ет как буд­то немо­ти­ви­ро­ван­ное сосед­ство слов «Нестор» и «мезо­зой». Выра­же­ние «лето­пи­сец мезо­зоя» рас­ши­ря­ет смыс­ло­вое поле обра­за, не застав­ля­ет думать о кон­крет­ной фигу­ре древ­не­рус­ско­го лето­пис­ца, а фик­си­ру­ет наше вни­ма­ние на уде­ле чело­ве­ка разум­но­го и духов­но­го нести в себе без­мер­ный груз про­шло­го (сло­во «мезо­зой» поэто­му высту­па­ет ука­за­тель­ным зна­ком гипер­бо­лы, выра­жая сте­пень этой без­мер­но­сти). Имя «Нестор» в этих стро­ках лише­но кон­крет­но-исто­ри­че­ско­го зна­че­ния, оно ско­рее про­сто знак, кодо­вый сиг­нал. Чело­век – все­гда сви­де­тель эпо­хи, ее участ­ник, ее лето­пи­сец.

Несколь­ко зага­доч­но зву­чит послед­няя стро­ка вто­рой стро­фы – «И про­шлое кля­ну, как нищий царь». Рас­ши­ри­тель­но-мета­фо­ри­че­ский смысл при­сут­ству­ет, без­услов­но, в этой фра­зе. Навер­ное, не най­дет­ся на зем­ле чело­ве­ка, кото­рый бы кате­го­рич­но заявил, что исполь­зо­вал все воз­мож­но­сти, боль­шие и малые, предо­став­лен­ные ему судь­бой. Все­гда оты­щет­ся нере­а­ли­зо­ван­ный про­ект, несо­сто­яв­ша­я­ся поезд­ка, воз­ник­нет в памя­ти чере­да преж­де­вре­мен­ных потерь, подоб­ных той, о кото­рой пишет А. Воз­не­сен­ский в сти­хо­тво­ре­нии «Плач по двум нерож­ден­ным поэ­мам». И, кро­ме того, про­шлым опы­том не все­гда мож­но вос­поль­зо­вать­ся, когда живешь в прин­ци­пи­аль­но иное вре­мя.

Как афо­ризм постро­е­на фра­за «Я боль­ше мерт­ве­цов о смер­ти знаю, /​Я из живо­го самое живое». Чело­век, наде­лен­ный спо­соб­но­стью осмыс­ли­вать как непо­сред­ствен­ный соб­ствен­ный опыт, так и сово­куп­ный опыт чело­ве­че­ства, в самом деле зна­ет очень мно­го. И о смер­ти, и о жиз­ни. Чело­век есть «из живо­го самое живое» уже хотя бы пото­му, что он живет не толь­ко по вло­жен­ной при­ро­дой про­грам­ме, но и по соб­ствен­но­му разу­ме­нию, поль­зу­ясь пер­со­наль­ной сво­бо­дой выбо­ра. И тут нас под­жи­да­ет пара­докс: обре­тя интел­лек­ту­аль­ное могу­ще­ство, чело­век оста­ет­ся уяз­ви­мым, и при­ро­да может посме­ять­ся над его само­на­де­ян­но­стью: «И, боже мой! Какой-то моты­лек, /​Как девоч­ка, сме­ет­ся надо мною, /​Как золо­то­го солн­ца лос­ку­ток».

Лири­че­ский герой сти­хо­тво­ре­ния, гор­дый сво­им местом в этом мире, сво­им осо­бым пред­на­зна­че­ни­ем, дума­ет­ся, не поз­во­лил бы сме­ять­ся над собой недру­гу или пусто­му зубо­ска­лу. Исклю­че­ние состав­ля­ет ребе­нок, чей смех про­сто­ду­шен, незло­бив, а может быть, не столь уж наи­вен – ведь, как извест­но, «уста­ми ребен­ка гла­го­лет исти­на». Точ­но так же вос­при­ни­ма­ет поэт и «смех» мотыль­ка.

Моты­лек – часть огром­ной При­ро­ды, взрас­тив­шей чело­ве­ка и под­няв­шей его в бук­валь­ном смыс­ле на ноги. Мож­но ли отма­хи­вать­ся от неиз­беж­ной и спра­вед­ли­вой насмеш­ки? Не луч­ше ли повни­ма­тель­нее посмот­реть на себя и поуба­вить гром­кое упо­е­ние сво­им Все­зна­ни­ем?

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры СГУ.

Кадр из филь­ма Андрея Тар­ков­ско­го «Стал­кер»

Опуб­ли­ко­ва­на в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 2 (90) за 2016 год