Мещанское танго

Люби­мая, поверь, я мотом был и фатом,

Но в жиз­ни нико­му еще не сде­лал зла,

И, что бы мне теперь ни уго­то­вил Фатум,

Я счаст­лив пото­му, что ты со мной была!

Кай­го­род­цев М. Из посвя­ще­ния мещан­ству 20 – 50‑х гг.

Про­жить день – это зна­чит: упла­тить нало­ги, избе­жать по воз­мож­но­сти рекрут­чи­ны, выпра­вить пас­порт, пожа­ло­вать­ся на базар­но­го ста­ро­сту, про­дать свой товар, поесть, поспать, выле­чить­ся, если болен. Повсе­днев­ность… Мещан­ская…

Она не злая и не доб­рая. Она не объ­яс­ня­ет гло­баль­ных вопро­сов: поче­му про­изо­шла рево­лю­ция? Как рас­прав­ля­лись с ина­ко­мыс­ли­ем? Как было выиг­ра­но сра­же­ние? Но вот сло­веч­ки, обо­ро­ты речи, выра­зи­тель­ные неве­ро­ят­но, кар­ти­на повсе­днев­но­го мира – нуж­но ли это тем горо­жа­нам, кото­рые инте­ре­су­ют­ся исто­ри­ей?

В какой-то момент я реши­ла, что нуж­но. Пото­му что мещан­ское сосло­вие – забы­тое сосло­вие. О нем пред­по­чи­та­ют не гово­рить, пуга­ясь борь­бы с мещан­ством (как каче­ствен­ной харак­те­ри­сти­ки души), кото­рая велась высо­кой куль­ту­рой как до рево­лю­ции, так и при совет­ской вла­сти. «Ско­рее голо­вы кана­рей­кам свер­ни­те!»

Клят­вы при вступ­ле­нии в долж­ность, жало­бы на бед­ность, про­ше­ния о «пере­воз­ных посу­ди­нах» и «пла­тье­мой­ках», рас­ска­зы о мещан­ских дебо­ши­рах – все мик­ро­ско­пи­че­ское в плане собы­тий­но­сти. Когда в подат­ных тет­ра­дях сто­ят две над­пи­си: «помер» и «в рекру­ты». Какое тут собы­тие в плане «боль­шой исто­рии»?! Но это малень­кое собы­тие малень­кой мещан­ской жиз­ни – целая ката­стро­фа для ничем не при­мет­ной семьи. Помер… В рекру­ты…

Я убеж­де­на, что это по-совет­ски «мел­ко­те­мье» – очень важ­ная исто­рия, нрав­ствен­ная, пото­му что под­ни­ма­ет «малень­ко­го чело­ве­ка» до роли твор­ца исто­ри­че­ско­го про­цес­са. Даже пись­мо мате­ри осуж­ден­но­го и про­зя­ба­ю­ще­го в казе­ма­тах самар­ско­го меща­ни­на, вооб­ще неиз­вест­но­го, про­сто Ива­на Ула­но­ва.

Сохра­нив­ши­е­ся пись­ма «во власть» таких мещан напи­са­ны без пунк­ту­а­ции, с про­пу­щен­ны­ми сло­ва­ми, фра­за­ми. Эти пись­ма мож­но читать толь­ко шепо­том. Читать ради Агра­фен, Анфис, Груш, Мат­рён, Марф. Ради Пара­мо­нов, Ива­нов, Тимо­фе­ев, Титов, Вак­хов. Ради ста­ро­жи­лов, вне­сен­ных в Обы­ва­тель­скую кни­гу горо­да. Ради Лин­ка­фи­ды Пен­фи­ро­вой, явив­шей­ся в Самар­скую думу в 1858 году сооб­щить, что она, самар­ская мещан­ка, не Лео­ни­да, как ее пишут в бума­гах, а Лин­ка­фи­да…

Куль­ту­ра – еще одна часть общей про­грам­мы забве­ния мещан. Жан­ры «тре­тьей куль­ту­ры», куль­ту­ры, кото­рая, как в шап­ке-неви­дим­ке, запря­та­на меж­ду фольк­ло­ром и уче­но-арти­сти­че­ским про­фес­си­о­на­лиз­мом: мещан­ский жесто­кий романс и арген­тин­ское тан­го… Сама­ра кон­ца XIX века и Буэнос-Айрес кон­ца XIX века…

Арген­тин­ское тан­го как песен­но-тан­це­валь­ный жанр воз­ник­ло в при­го­ро­дах Буэнос-Айре­са в 1880‑е. При­го­род Буэнос-Айре­са в тот пери­од вре­ме­ни соеди­нял в себе чер­ты и горо­да, и дерев­ни, и весь был про­ни­зан кос­мо­по­ли­тиз­мом имми­гран­тов.

Пер­во­на­чаль­но тан­го быто­ва­ло в сре­де город­ских низов. В 1910‑е про­бра­лось в Евро­пу и ста­ло мод­ным. И, как пишет арген­тин­ский лите­ра­ту­ро­вед Т. Каре­лья, «Евро­па вер­ну­ла нам тан­го без тан­го». И этот же лите­ра­ту­ро­вед пишет: «Тан­го – это фольк­лор­ная пес­ня горо­да».

То же слу­чи­лось с мещан­ским «жесто­ким» роман­сом. Он появ­ля­ет­ся в сере­дине XIX века, пик его раз­ви­тия при­хо­дит­ся на конец XIX – нача­ло XX в. По мне­нию высо­кой куль­ту­ры, этот жанр не отли­ча­ет­ся высо­ки­ми эсте­ти­че­ски­ми досто­ин­ства­ми – отсю­да пре­не­бре­жи­тель­ное к нему отно­ше­ние. Соб­ствен­но, такое же пре­не­бре­жи­тель­ное отно­ше­ние сло­жи­лось в рус­ской куль­ту­ре и к мещан­ско­му сосло­вию в целом. А. Коф­ман, ана­ли­зи­руя жесто­кий романс как жанр фольк­ло­ра, отме­ча­ет свой­ствен­ный ему над­рыв и харак­те­ри­зу­ет как сма­ко­ва­ние слез­ли­во­сти. То же и в тан­го: над­рыв! Основ­ной герой – ком­пад­ре. Основ­ная тема – роко­вая любовь.

Сама­ра в кон­це XIX – нача­ле XX в. пред­став­ля­ла собой как раз такой город, где поло­ви­ну горо­жан состав­ля­ли мещане, а дру­гую поло­ви­ну – кре­стьяне. И очень мно­го было при­ез­жих. Не слу­чай­но в исто­рио­гра­фии закре­пи­лось за Самар­ской губер­ни­ей опре­де­ле­ние: «внут­рен­няя окра­и­на Рос­сии», то есть, с одной сто­ро­ны, тер­ри­то­рия, нахо­дя­ща­я­ся внут­ри импе­рии, с дру­гой сто­ро­ны – плац­дарм для даль­ней­шей коло­ни­за­ции восто­ка, осва­и­ва­е­мая тер­ри­то­рия, тер­ри­то­рия, на кото­рой пере­се­ка­лись мигра­ци­он­ные пото­ки, вол­ны пере­се­лен­цев.

Горст­ка куп­цов про­жи­ва­ла в цен­тре, стро­и­ла особ­ня­ки, ходи­ла в хра­мы. А основ­ной город – тор­гу­ю­щий, бур­ля­щий, зани­ма­ю­щий­ся чер­ной рабо­той или тру­дя­щий­ся «в услу­же­нии», пью­щий в каба­ках, уме­рен­но хули­га­ня­щий, бро­дяж­но-бес­пас­порт­ный во вре­мя нави­га­ций, стро­я­щий свои двух­этаж­ные доми­ки, хло­пот­ли­во запи­ра­ю­щий воро­та сво­их дво­ро­вых мест, даю­щий клят­вы на сосед­ство, жалу­ю­щий­ся в думу, тре­бу­ю­щий от думы зем­ли под сады и ого­ро­ды, нани­ма­ю­щий пас­ту­ха для город­ско­го ста­да, – этот город пел мещан­ский романс. Как в при­го­ро­дах Буэнос-Айре­са тан­це­ва­ли тан­го.

Над­рыв этих жан­ров – не кол­лек­тив­ная эмо­ция, а текст пове­де­ния, сти­ли­за­ция. Мане­ра чув­ство­ва­ния и само­вы­ра­же­ния. Кро­ме того, поэ­ти­ка тан­го и рус­ско­го мещан­ско­го роман­са сло­жи­лась в резуль­та­те фольк­ло­ри­за­ции роман­ти­че­ско­го сти­ля в искус­стве. Роман­тизм не высо­кой куль­ту­ры, а при­го­ро­дов, малень­ких город­ков, роман­тизм, зажа­тый меж­ду горо­дом и дерев­ней. Вер­нее, так: дерев­ня, рос­сий­ская огром­ная тоталь­ная дерев­ня, захо­тев­шая стать горо­дом и запев­шая жесто­кий романс…

«После покой­но­го мужа мое­го… умер­ше­го в 1868 г. я оста­лась с пятью мало­лет­ни­ми детьми, из коих стар­ше­му… испол­ни­лось 18 лет, но он из-за сла­бо­сти сво­е­го здо­ро­вья настоль­ко пло­хой ещё при­об­ре­та­тель, что поло­жи­тель­но не в состо­я­нии и само­го себя про­кор­мить, а тем более искать сред­ства по упла­те повин­но­стей…»

Но те мещане, кото­рым я все это посвя­ти­ла, не очень-то пере­жи­ва­ли о дамоч­ках, испол­няв­ших роман­сы в дво­рян­ских клу­бах. Они счи­та­ли день­ги, моли­лись, тор­го­ва­ли и при­ду­мы­ва­ли свои клят­вы на раз­ные слу­чаи сво­ей мещан­ской жиз­ни: «Я, ниже­по­име­но­ван­ный, обе­ща­юсь и кля­нусь Все­мо­гу­щим Богом пред Свя­тым Его Еван­ге­ли­ем и Живо­тво­ря­щим Кре­стом Спа­си­те­ля мое­го в том, что хощу и дол­жен при под­ле­жа­щем выбо­ре в долж­ность Пред­се­да­те­ля и чле­нов Мещан­ской упра­вы и кан­ди­да­тов к ним, для отправ­ле­ния пра­во­су­дия и дру­гих дел по чистой сове­сти и чести, без при­стра­стия и коры­сти, устра­няя враж­ду и свя­зи род­ства и друж­бы, избрать из моих собра­тий таких, кото­рых по каче­ству ума и сове­сти их нахо­жу я достой­ней­ши­ми и от кото­рых наде­юсь, что они в воз­ла­га­е­мых на них долж­но­стях ока­жут себя рев­ност­ны­ми к служ­бе Его Импе­ра­тор­ско­го Вели­че­ства и попе­чи­тель­ны­ми о поль­зе обще­ствен­ной, если же я ина­ко поступ­лю, то как нера­ди­вый о бла­ге обще­ствен­ном, в коем и моё соб­ствен­ное заклю­ча­ет­ся, повер­гаю себя наре­ка­нию собра­тий моих, а в буду­щей жиз­ни отве­чу перед Богом и Судом Его Страш­ным. В заклю­че­нии сей моей клят­вы о бес­при­страст­ном выбо­ре целую Сло­ва и Крест Спа­си­те­ля мое­го. Аминь…»

Зоя КОБОЗЕВА 

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 5 (113), 2017, Март