Жизнь «на полях» другой жизни

Как писа­тель­ни­ца О. Три­фо­но­ва извест­на био­гра­фи­че­ски­ми повест­во­ва­ни­я­ми, осно­ван­ны­ми на доку­мен­тах и под­лин­ных исто­ри­че­ских фак­тах. Тако­вы ее кни­ги «Един­ствен­ная» (о судь­бе Надеж­ды Сер­ге­ев­ны Алли­лу­е­вой, жены Ста­ли­на), «Послед­няя любовь Эйн­штей­на», «Дом на набе­реж­ной и его оби­та­те­ли».

Повесть, о кото­рой пой­дет речь, весь­ма необыч­на.

Неред­ко чело­ве­че­ская жизнь ста­но­вит­ся про­стым при­ме­ча­ни­ем на стра­ни­цах обще­че­ло­ве­че­ской исто­рии или набран­ной пети­том строч­кой ком­мен­та­рия к дру­гой жиз­ни. Тако­вы хит­ро­спле­те­ния чело­ве­че­ских судеб, неор­ди­нар­ных и вполне орди­нар­ных суще­ство­ва­ний. От каж­до­го из нас тянут­ся к дру­гим людям ниточ­ки зна­чи­мых, не очень зна­чи­мых, а порой и совсем слу­чай­ных свя­зей. Но без всех них наша жизнь была бы непол­ной.

При­сут­ствие дру­гой жиз­ни (жиз­ни Дру­го­го) в погра­нич­ной зоне наше­го бытия порой вызы­ва­ет свое­об­раз­ный эффект интер­фе­рен­ции, когда вол­ны суще­ство­ва­ния дру­го­го чело­ве­ка, втор­га­ясь, изме­ня­ют ритм нашей при­выч­ной жиз­ни. Мы все оби­та­ем «на полях» жиз­ни друг дру­га. Наши жиз­ни пере­кли­ка­ют­ся, пода­ют вза­им­ные сиг­на­лы, мно­го­крат­но отра­жа­ясь в зер­ка­лах сово­куп­но­го чело­ве­че­ско­го бытия. Эти зер­ка­ла име­ют раз­ную при­ро­ду – мы чьи-то «совре­мен­ни­ки», чьи-то «ровес­ни­ки» (то есть люди одно­го поко­ле­ния), а еще − «отцы и дети», «деды и вну­ки», «сооте­че­ствен­ни­ки»…

***

О. Три­фо­но­ва отоб­ра­жа­ет жизнь чело­ве­че­скую через свое­об­раз­ную приз­му «созна­ния» пса. При­зна­ем­ся, при­ем дале­ко не новый – память услуж­ли­во извле­ка­ет из «куль­тур­но­го архи­ва» и тол­стов­ско­го «Хол­сто­ме­ра», и чехов­скую «Каш­тан­ку», и куп­рин­ско­го «Изу­мру­да», и напи­сан­ный Сашей Чер­ным «Днев­ник фок­са Мик­ки», и повесть Ч. Айт­ма­то­ва «Про­щай, Гуль­са­ры!». Тем не менее, этот извест­ный лите­ра­тур­ный при­ем вполне уме­стен в дан­ном слу­чае и поз­во­ля­ет повест­во­ва­те­лю при­дать пано­ра­ме рас­кры­ва­ю­щих­ся чело­ве­че­ских жиз­ней чер­ты туман­ной раз­мы­то­сти и моза­ич­но­сти. И это понят­но: не все может быть ведо­мо обык­но­вен­но­му псу, живу­ще­му в сво­ем тес­ном мир­ке запа­хов, при­ми­тив­ных ощу­ще­ний и куцых наблю­де­ний. Уви­ден­ные им герои пове­сти немо­ти­ви­ро­ван­но появ­ля­ют­ся, потом столь же необъ­яс­ни­мо исче­за­ют, как, ска­жем, кра­сав­чик Вил­ли, поче­му-то обос­но­вав­ший­ся в их доме и назвав­ший пса Буке­та по-сво­е­му – Обе­лик­сом.

Конеч­но, взрос­лый чело­век, име­ю­щий дру­гой уро­вень ви́дения и инфор­ми­ро­ван­но­сти, свя­зал бы такие мета­мор­фо­зы, появ­ле­ния и исчез­но­ве­ния с боль­шой вой­ной, окку­па­ци­ей, а пото­му при­сут­стви­ем немец­ко­го офи­це­ра в укра­ин­ском селе. А у пса своя кар­ти­на жиз­ни, где нет места чело­ве­че­ской логи­ке с ее выстра­и­ва­ни­ем при­чин­но-след­ствен­ных свя­зей. Такой при­ем, конеч­но, рабо­та­ет как при­ем деав­то­ма­ти­за­ции, столь люби­мый В. Шклов­ским; при­ем, поз­во­ля­ю­щий ска­зать об извест­ном совер­шен­но сво­бод­но и по-ново­му, избе­гая штам­пов и баналь­но­стей.

Конеч­но, эта повесть, преж­де все­го, о людях и об их труд­ной жиз­ни. Про­сто с помо­щью вве­де­ния остра­ня­ю­щей и дефор­ми­ру­ю­щей приз­мы соба­чье­го вос­при­я­тия мира суро­вая, изоби­лу­ю­щая боль­ши­ми и малы­ми дра­ма­ми и тра­ге­ди­я­ми дей­стви­тель­ность вой­ны и после­во­ен­ных лет вхо­дит, что назы­ва­ет­ся, «по капель­ке», чере­дой стоп-кад­ров, про­чер­чи­ва­ет­ся пунк­ти­ром через быто­вые дета­ли, отдель­ные стран­ные сло­ва. Так, люди, побы­вав­шие в пле­ну или жив­шие в зоне немец­кой окку­па­ции, попа­да­ют под подо­зре­ние и про­ва­ли­ва­ют­ся в какую-то непо­нят­ную без­дну все­об­ще­го соли­дар­но­го умол­ча­ния. «Вооб­ще с отца­ми была какая-то неяс­ность. Почти ни у кого не было отцов: у Коли из Кута – не было, у Фом­ки с Иль­ком – не было, толь­ко у Левад­не­го был да у Леси с Ган­ной, но потом и у них не ста­ло. Что-то труд­но­объ­яс­ни­мое при­сут­ство­ва­ло в детях, у кото­рых не было отцов. В этом необъ­яс­ни­мом были и тай­ная печаль, и уни­жен­ность, и страх, и без­за­щит­ность, и неко­то­рая раз­вяз­ность».

Перед нами раз­вер­ты­ва­ет­ся суро­вое вре­мя анкет, запят­нан­ных и неза­пят­нан­ных био­гра­фий, допро­сов и рас­спро­сов с при­стра­сти­ем, выяв­ле­ни­ем «невы­яв­лен­ных вра­гов наро­да», нрав­ствен­но­го воз­вы­ше­ния и, напро­тив, паде­ния чело­ве­ка. Вре­мя порой един­ствен­но воз­мож­но­го выбо­ра.

***

Повесть Оль­ги Три­фо­но­вой – про­ник­но­вен­ный рас­сказ о чудо­вищ­ных пси­хо­трав­мах, кото­рые остав­ля­ют в людях вой­на и голод­ные после­во­ен­ные годы. Вре­мя меня­ет людей, порой меня­ет непо­пра­ви­мо, раз­ру­шая души. За корот­ким сло­вом «десять» сто­ит пси­хо­трав­ма, ост­ро пере­жи­тая ребен­ком, как и за при­выч­ным сло­вом «колос­ки», вдруг став­шим обо­зна­че­ни­ем чего-то пре­ступ­но­го и смер­тель­но опас­но­го.

«Но сбор смо­ро­ди­ны был ничто по срав­не­нию со сбо­ром колос­ков на уже ско­шен­ном кол­хоз­ном поле. Катя была про­тив этих опас­ных меро­при­я­тий, кри­ча­ла на Бабуш­ку, повто­ряя сло­во «ста­тья» и «я пред­се­да­тель сель­со­ве­та», но Бабуш­ка дела­ла вид, что не заме­ча­ет, как они соби­ра­ют­ся «по колос­ки». Валя­ю­щи­е­ся на зем­ле колос­ки поче­му-то нель­зя было соби­рать, и как толь­ко в поле зре­ния появ­ля­лась брич­ка пред­се­да­те­ля кол­хо­за или бри­га­ди­ра, а еще хуже – вер­хо­вой, нуж­но было бро­сать тор­бу, наби­тую колос­ка­ми, и бежать».

Жизнь непо­пра­ви­мо раз­де­ля­ет людей. Пес Букет каким-то осо­бым соба­чьим чутьем ощу­ща­ет, когда чело­век ста­но­вит­ся сре­до­то­чи­ем добра, а когда таит в себе нечто страш­ное, несу­щее окру­жа­ю­щим беду. В пове­сти про­дук­тив­но и нена­вяз­чи­во исполь­зу­ет­ся прин­цип антро­по­мор­физ­ма (наде­ле­ние живот­но­го чер­та­ми чело­ве­че­ско­го созна­ния). Одна­ко такой прин­цип при­ме­ня­ет­ся не в целях вполне гер­ме­тич­но­го жиз­не­опи­са­ния пса в кате­го­ри­ях чело­ве­че­ской судь­бы, как это, ска­жем, делал канад­ский и аме­ри­кан­ский писа­тель Эрнест Сетон Томп­сон в рас­ска­зе «Жизнь серо­го мед­ве­дя». Для Оль­ги Три­фо­но­вой суще­ство­ва­ние Буке­та – выра­зи­тель­ное зер­каль­це, свое­об­раз­но отра­жа­ю­щее лики и бли­ки мно­го­мер­ной чело­ве­че­ской исто­рии. На гла­зах ста­ре­ю­ще­го пса про­хо­дит зага­доч­ная жизнь мно­же­ства людей, в хит­ро­спле­те­ни­ях кото­рой он не спо­со­бен разо­брать­ся. Собы­тия боль­шой исто­рии дают­ся отстра­нен­но, через дета­ли домаш­ней жиз­ни. Вот, напри­мер, как мы узна­ем в дан­ном повест­во­ва­нии о смер­ти Ста­ли­на: «Рыб­ки пере­ста­ли его [пса] боять­ся и ску­чи­лись воз­ле само­го береж­ка малень­кой реч­ки. Они раз­гля­ды­ва­ли его из воды и что же виде­ли? Седую рожу четыр­на­дца­ти­лет­не­го ста­ри­ка. Даже мох­на­тые бро­ви, кото­ры­ми он так гор­дил­ся, посе­де­ли, седы­ми ста­ли и усы. Усы тоже были боль­ши­ми и густы­ми, как у Гри­ши Овча­рен­ко или у того дядь­ки, чей порт­рет Бабуш­ка сего­дня утром поче­му-то сня­ла со сте­ны, чем вызва­ла недо­воль­ство Кати.

– Рано, – ска­за­ла Катя. – Рано раду­ешь­ся.

– А мени обрыд­ло. Я не раду­юсь, ничьей смер­ти радо­вать­ся нель­зя, но мени обрыд­ло, що вин висить. Ни бать­ко, ни дядь­ко, а висит».

Так, отсве­том, отблес­ком, туман­ны­ми силу­эта­ми про­хо­дит по стра­ни­цам повест­во­ва­ния исто­ри­че­ская эпо­ха с ее испы­та­ни­я­ми, пере­ме­на­ми, отча­я­ни­ем и надеж­да­ми. Есть и тот план изоб­ра­же­ния, кото­рый ока­зы­ва­ет­ся за пре­де­ла­ми «созна­ния» доб­ро­по­ря­доч­но­го Буке­та и кото­рый свя­зан с лите­ра­ту­рой.

Мы ста­но­вим­ся сви­де­те­ля­ми после­во­ен­ной жиз­ни быв­ше­го офи­це­ра Вил­ли, кото­рый будет жить в Восточ­ной Гер­ма­нии, ста­нет писа­те­лем и функ­ци­о­не­ром, весь­ма дра­ма­тич­но пере­жи­вет про­цесс объ­еди­не­ния двух Гер­ма­ний, после­до­вав­ший позор изгна­ния со всех долж­но­стей, высе­ле­ния из квар­ти­ры, «пре­да­тель­ство дру­зей, охла­жде­ние сына» и скон­ча­ет­ся, «опла­ки­ва­е­мый толь­ко раз­люб­лен­ной и раз­лю­бив­шей Валь­ки­ри­ей».

Тут все­ве­да­ю­щий и все­ви­дя­щий повест­во­ва­тель, исхо­дя из сво­их воз­мож­но­стей твор­ца-деми­ур­га, дает опи­са­ние того, что не спо­со­бен пред­по­ло­жить пес Букет-Обе­ликс, − пред­смерт­ное виде­ние Вил­ли. «В послед­ний путь его при­шел про­во­дить смеш­ной пес – уро­дец на кри­вых лапах, со щеточ­кой бро­вей над умны­ми чер­ны­ми глаз­ка­ми. Пес усел­ся на зад­ние лап­ки очень удоб­но и проч­но, и Вил­ли понял, что он ждет, когда душа отпра­вит­ся в послед­ний путь».

***

Вре­мя, отоб­ра­жен­ное в повест­во­ва­нии О. Три­фо­но­вой, − вре­мя жесто­ких соци­аль­ных и воен­ных про­ти­во­сто­я­ний, вре­мя пря­мо­ли­ней­но-поляр­но­го деле­ния на «сво­их» и «чужих», на «дру­зей» и «вра­гов». И, может быть, не слу­чай­но пона­до­бил­ся авто­ру такой необыч­ный «носи­тель созна­ния», такой точ­ный инди­ка­тор, как пес, кото­рый обла­да­ет тон­ким чутьем, спо­соб­ным рас­по­знать сво­е­го в чужом мун­ди­ре и чужо­го сре­ди сво­их.

Писа­те­ли неред­ко при­бе­га­ют к помо­щи раз­но­об­раз­ных видов повест­во­ва­тель­ной «опти­ки», варьи­руя изоб­ра­зи­тель­ные ракур­сы, меняя «точ­ки зре­ния», что­бы явле­ние забли­ста­ло неожи­дан­но про­явив­ши­ми­ся гра­ня­ми, обна­ру­жи­ло свои скры­тые глу­бин­ные смыс­лы, свою суть. Такая опти­ка успеш­но «рабо­та­ет» и в пове­сти О. Р. Три­фо­но­вой «Запят­нан­ная био­гра­фия».

---

** Три­фо­но­ва О. Запят­нан­ная био­гра­фия. – М.: Редак­ция Еле­ны Шуби­ной, 2011. – 352 с.

Сер­гей ГОЛУБКОВ

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 5 (113), 2017, Март