Культурный капитал

Он сидел в сво­ем офи­се напро­тив меня. Порож­де­ние успе­ха 1990‑х. Из той поро­ды зна­ти, кото­рая усво­и­ла язык евро­пей­ско­го нон­кон­фор­миз­ма. Мятые джин­сы, байк, книж­ки запад­ных фило­со­фов и писа­те­лей. Умуд­рен­ный искус­ством отве­чать на вопро­сы так, что­бы ниче­го не отве­тить, он мял и мял воз­дух сво­е­го каби­не­та бес­смыс­лен­ны­ми пау­за­ми, репли­ка­ми. И выдер­нуть из него инфор­ма­цию о памя­ти пред­ков, пере­жив­ших рево­лю­цию 1917-го, все собы­тия совет­ско­го стро­и­тель­ства, все тра­ек­то­рии мигра­ций и осе­да­ний, было прак­ти­че­ски невоз­мож­но. Пока вдруг из него не выплес­ну­лась кар­тин­ка. Его баб­ка. В одной из дере­вень Самар­ско­го края. Узна­ла, что зав­тра ее при­дут рас­ку­ла­чи­вать. Ско­ло­ти­ла за ночь плот. Поло­жи­ла на него свой скарб. И уплы­ла от «боль­шой исто­рии» по реч­ке.

Ему более 90 лет. Но муж­чи­ны, любя­щие жен­щин, не ста­ре­ют. Интел­ли­гент в трех поко­ле­ни­ях – боль­шая ред­кость для наше­го горо­да. Один пре­док окон­чил до рево­лю­ции Вар­шав­ский уни­вер­си­тет, дру­гой был осно­ва­те­лем одно­го из самар­ских вузов. Кого-то в семье репрес­си­ро­ва­ли. Потом реа­би­ли­ти­ро­ва­ли. Кто-то был за крас­ных, кто-то – за белых. Мать води­ла его к окну тюрь­мы, в кото­рую был заклю­чен отец за невер­ный про­гноз в отно­ше­нии пого­ды для посев­ной. Кра­си­вый муж­чи­на, похо­жий на Пастер­на­ка, сидит у откры­то­го окна сво­ей квар­ти­ры, выхо­дя­щей на Завол­жье. И гово­рит: «Как при­ят­но смот­реть на кра­си­вых жен­щин! В жиз­ни глав­ное – при­ро­да. И любовь муж­чи­ны к жен­щине»…

Она была девоч­кой из про­стой семьи. Очень люби­ла англий­ский. Очень хоте­ла вырвать­ся из хру­щев­ско­го дво­ра. Жизнь сло­жи­лась по-дру­го­му. Ста­ла вос­пи­та­те­лем в дет­ском саду. Окон­чи­ла заоч­но ист­фак. Все пред­ки – в дерев­нях Самар­ской обла­сти. Вот это как раз и типич­но для наше­го горо­да. По одной линии – морд­ва эрзя. Из дале­кой и ныне прак­ти­че­ски забро­шен­ной дерев­ни. Но на Тро­и­цу все соби­ра­ют­ся. Из раз­ных горо­дов боль­шой стра­ны. Пле­тут бере­зо­вые вен­ки и идут на клад­би­ще. Поми­наль­ные сто­лы накры­ва­ют­ся не как у рус­ских. Но себя, тем не менее, иден­ти­фи­ци­ру­ют с рус­ской куль­ту­рой. И гово­рят: а в деревне напро­тив живут кулу­гу­ры. Вот у них все непра­виль­но, не как у нас, пра­во­слав­ной морд­вы. А потом добав­ля­ют: но у нас, конеч­но, мно­го язы­че­ства…

Он назна­чил мне сви­да­ние для интер­вью на шестом при­ча­ле. Весь какой-то пират. Толь­ко со стро­и­тель­ных лесов на реста­ври­ру­е­мом самар­ском доме. Ночь. Вол­га неф­тя­ная, сты­лая, тяже­лая, колы­шет­ся. Маши­ны чер­ные при­пар­ко­ва­ны. Зеле­ные полу­дох­лые кома­ры на экране мое­го ноут­бу­ка. Мы сидим на кам­нях. Из теней кри­чат и под­вы­ва­ют самар­ские ста­ро­жиль­ские мар­ги­наль­ные тени. Он весь соткан из вет­ров дру­гих рос­сий­ских тер­ри­то­рий, пред­ки не из Сама­ры. Но вот при­е­хал, вырван­ный с кор­нем в 1990‑е, и влю­бил­ся в наш город. Влю­бил­ся так, что начал зани­мать­ся рестав­ра­ци­ей ста­рых домов. Его исто­вость во мно­гом зажи­га­ет нашу самар­скую слег­ка лени­вую волж­скую бла­госпеш­ность. Висит на стро­и­тель­ных лесах, любит наш город. Но поче­му-то не любит «крас­ных». Вот отку­да это в его исто­ри­че­ской памя­ти?!

Я люби­ла к ней при­хо­дить еще совет­ской школь­ни­цей закры­то­го Куй­бы­ше­ва. И понять не мог­ла: отку­да холе­ные пол­ные руки в бирю­зе? Хала­ты-пла­тья, рас­кле­шен­ные в пол? Седые бук­ли, уло­жен­ные в милую гиб­со­нов­скую шишеч­ку? Кухон­ный боль­шой стол рядом со ста­рин­ным буфе­том? Вазоч­ки, розет­ки, изыс­кан­ность, раз­ло­жен­ная по мас­лен­кам и закры­тая фар­фо­ро­вы­ми кры­шеч­ка­ми? И толь­ко потом-потом все сло­жи­лось. Зна­ме­ни­тые самар­ские купе­че­ские роды. Дома, еще сохра­нив­ши­е­ся. И исто­ри­че­ская память.

Бла­го­да­ря этой моей люби­мой купе­че­ской фее с седы­ми бук­ля­ми на голо­ве я позна­ко­ми­лась с дру­гим потом­ком самар­ско­го купе­че­ства. Бога­тырь. Тяже­лый крест на шее. Такая слег­ка воин­ству­ю­щая рус­скость. Рас­ска­зы неве­ро­ят­ные! Про жен­щин и муж­чин, спря­тав­ших­ся после рево­лю­ции в ста­рых самар­ских ком­му­нал­ках от сво­ей быв­шей соци­аль­но­сти. Схо­ро­нив­ших­ся, но гор­дых. Пото­му что капи­та­лы были нажи­ты кре­стьян­ски­ми рука­ми и кре­стьян­ской сме­кал­кой и хват­кой. Мно­го­лю­ты­ми и мно­го­труд­ны­ми. И выле­та­ешь из этой купе­че­ско-холо­стяц­ко-рус­ской муж­ской бер­ло­ги и чув­ству­ешь себя облас­кан­ной гла­зом сослов­ным, купе­че­ским.

Очень кра­си­вая жен­щи­на – дочь люби­мо­го про­фес­со­ра, сама про­фес­сор. Такие золо­тые мел­кие куд­ри, выпрям­лен­ные бла­го­род­но. Я вот сама люб­лю стиль улич­ных лох­ма­тых поби­ру­шек. Мне лег­ко в бро­дяж­ной сума­сшед­шин­ке. А насто­я­щие ака­де­ми­че­ские про­фес­со­ра – эле­гант­ные. Как она.

И самый пер­вый вопрос в интер­вью для всех: суще­ству­ет ли реги­о­наль­ная иден­тич­ность? И в чем вы види­те самар­скую реги­о­наль­ную иден­тич­ность? И все по-раз­но­му, но отве­ча­ют одно. Как эта пре­крас­ная про­дол­жа­тель­ни­ца рода самар­ских учи­те­лей-исто­ри­ков, кра­е­ве­дов мне отве­ти­ла: Вол­га! Такой Вол­ги, как в ее сре­до­кре­стии, в излу­чине, – нет боль­ше нигде. И Воля! Волж­ская Воля!..

Он гово­рит, что пото­мок укра­ин­ских кре­стьян. Но кажет­ся, что он – пыл­кий пан. Или нерв­ный тре­пет­ный еврей­ский скри­пач. Тоже страст­но влюб­лен­ный в наш город. Дея­тель­но поли­ти­че­ски влюб­лен­ный. Я, навер­ное, рас­крою его под­поль­ное рево­лю­ци­он­ное имя: Глав­ный Биб­лио­граф.

Толь­ко в Сама­ре, нашей кро­хо­ту­леч­ке, мы все друг дру­га зна­ем. Вот тебе и сослов­ные рам­ки и их насле­дие?! Все исто­ри­че­ски раз­мы­то. Вче­раш­ний кре­стья­нин из бес­пас­порт­ных – город­ской голо­ва. Бле­стя­щий интел­ли­гент с уни­вер­си­тет­ски­ми кор­ня­ми род­нит­ся с выход­ца­ми из кре­стьян. Роды толь­ко креп­нут. Мой пан в тени ката­лож­ных ящи­ков пла­ме­не­ет с иде­я­ми памят­ни­ков. Бес­страш­ный – одно­знач­но. Я даже пик­нуть боюсь в сете­вом про­стран­стве с выра­же­ни­ем сво­ей пози­ции. А он участ­во­вал в про­цес­се воз­вра­ще­ния горо­ду его исто­ри­че­ско­го име­ни. Сама­ра не тер­пит сла­бых муж­чин. Толь­ко дерз­кие и яркие осе­да­ют в ней и пус­ка­ют кор­ни…

И, нако­нец, неве­ро­ят­ный и инте­рес­ней­ший про­ект по ана­ли­зу исто­ри­че­ской памя­ти жите­лей наше­го горо­да в зару­беж­ной исто­рио­гра­фии обоб­щен поня­ти­ем куль­тур­ный капи­тал. И я в гостях у самар­ско­го Марк­са, редак­то­ра «куль­тур­но­го капи­та­ла» горо­да, с вопро­сом о кор­нях и исто­ри­че­ской памя­ти. Я это­го наше­го выра­зи­тель­но­го Марк­са жуть как люб­лю. За иден­тич­ность. Мне нра­вит­ся, когда пред­ста­ви­те­ли раз­ных наци­о­наль­но­стей самар­ско­го ков­че­га спо­кой­но и радост­но гово­рят о сво­ей наци­о­наль­ной иден­тич­но­сти. Про­сто любу­юсь поэто­му сво­им виза­ви, рас­ска­зы­ва­ю­щим мне о поко­ле­ни­ях выда­ю­щих­ся пред­ста­ви­те­лей еврей­ской наци­о­наль­но­сти, влив­ших свою хариз­му в про­цве­та­ние Сама­ры. Сама­ра любит таких, как мой Маркс, – само­до­ста­точ­ных и ярких.

Но вот и меня нашла моя чет­ве­ро­ю­род­ная сест­ра по линии пра­баб­ки из Боль­шой Глу­ши­цы. По Интер­не­ту. Ока­за­лось, что род был купе­че­ский, из Цен­траль­ной Рос­сии, осев­ший в кон­це XVIII века в Самар­ском крае. Моя пра­баб­ка была стар­шей из 15 детей. Взя­ла конь­ки и уеха­ла поко­рять город. И вышла удач­но замуж за управ­ля­ю­ще­го самар­ской кон­то­рой бра­тьев Кре­стов­ни­ко­вых. И вот до меня добра­лись пред­ста­ви­те­ли самой млад­шей сест­ры это­го огром­но­го семей­ства. И гово­рят: «Катя (моя пра­баб­ка) уеха­ла в город и забра­ла все семей­ные сереж­ки! Где «капи­тал»?!»

Зоя КОБОЗЕВА

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 14 (122), 2017, Сен­тябрь