Вячеслав Барышевский и Самара, с которой он не расстался

Управленческий

Я с Управ­лен­че­ско­го, из посел­ка уди­ви­тель­ной судь­бы. Там пла­ни­ро­ва­ли делать метал­ло­кон­струк­ции для стро­и­тель­ства ГЭС. Но в 46‑м всё изме­ни­лось. После гран­ди­оз­ной под­го­тов­ки туда при­вез­ли почти две тыся­чи нем­цев — инже­не­ров, тех­ни­ков, высо­ко­ква­ли­фи­ци­ро­ван­ных рабо­чих. И нем­цы ста­ли учить рус­ских пар­ней, в чис­ле кото­рых был и мой отец, стро­ить авиа­ци­он­ные мото­ры так, как это уме­ли делать толь­ко в Гер­ма­нии.
Когда я родил­ся, а я 60-го, нем­цев в Управ­лен­че­ском уже не было, но у неко­то­рых из них с мои­ми роди­те­ля­ми сохра­ни­лись доб­рые свя­зи, и когда в нача­ле 90‑х я стал ездить в Гер­ма­нию, то разыс­кал этих наших нем­цев, а в 96‑м орга­ни­зо­вы­вал их пер­вый боль­шой при­езд в Сама­ру. Если б вы слы­ша­ли, с какой теп­ло­той эти люди гово­ри­ли об Управ­лен­че­ском…
В Гер­ма­нии они соби­ра­ют­ся еже­год­но. В основ­ном уже, конеч­но, дети спе­ци­а­ли­стов: столь­ко лет про­шло. Неко­то­рые из этих детей на Управ­лен­че­ском и роди­лись. Кто-то при­е­хал малень­ким и на Управ­лен­че­ском рос. Рос, учил­ся…
Учить­ся начи­на­ли в спе­ци­аль­но откры­той для них шко­ле. Дирек­то­ром там был гос­по­дин Най­го­взен. Фрон­то­вик, после вой­ны рабо­тав­ший в комен­да­ту­ре Бер­ли­на. Пре­по­да­ва­ли несколь­ко рус­ских учи­те­лей и жены немец­ких спе­ци­а­ли­стов. Да и сами спе­ци­а­ли­сты пре­по­да­ва­ли.
Учи­лись дети в две сме­ны, и сна­ча­ла учеб­ни­ки у них были на немец­ком язы­ке. Рус­ские учеб­ни­ки, пере­ве­ден­ные на немец­кий. А с пято­го клас­са немец­кие дети учи­лись уже вме­сте с наши­ми ребя­та­ми. И неко­то­рые в наши же вузы и посту­па­ли.
Напри­мер, Уль­рих Баке. Зна­ме­ни­тый про­фес­сор, био­лог. В Хал­ле живет. Учил­ся в Куй­бы­шев­ском пед­ин­сти­ту­те. Или Хель­га Крён­ке, выда­ю­щий­ся кар­дио­лог. Окон­чи­ла 27‑ю шко­лу и посту­пи­ла в Куй­бы­шев­ский мед­ин­сти­тут. Отлич­ни­ца, обще­ствен­ни­ца. Жила на Арцы­бу­шев­ской. Там при цариз­ме тюрь­ма была. А при совет­ской вла­сти — обще­жи­тие мед­ин­сти­ту­та, и Хель­гу поме­сти­ли в самую почет­ную ком­на­ту, в про­шлом — тюрем­ную каме­ру В. В. Куй­бы­ше­ва. И когда в 96‑м я гото­вил при­езд нем­цев в Сама­ру, Хель­га попро­си­ла най­ти кого-нибудь из сокурс­ни­ков. И я нашел Марию Вибе. Поволж­ская нем­ка, в одной ком­на­те с Хель­гой жила. Они встре­ти­лись и рва­ну­ли на Арцы­бу­шев­скую.

Детство

Управ­лен­че­ский мое­го дет­ства — это сво­е­го рода ака­дем­го­ро­док. Атмо­сфе­ра абсо­лют­но­го брат­ства.
Мы жили в мно­го­квар­тир­ном доме, и я пом­ню, как в празд­ни­ки тащи­ли с 4‑го эта­жа стол на ули­цу. И сосе­ди выно­си­ли сто­лы. Из них выстра­и­вал­ся один очень длин­ный, его накры­ва­ли, и за ним соби­рал­ся весь двор. А на похо­ро­ны про­стить­ся с чело­ве­ком выхо­дил весь посе­лок.
Боль­шая семья, кото­рая мно­гое, кста­ти, почерп­ну­ла у нем­цев. Любовь к поряд­ку, ответ­ствен­ность, уме­ние не толь­ко эффек­тив­но рабо­тать, но и инте­рес­но отды­хать. Не слу­чай­но одна из самых пер­вых команд КВН Сама­ры роди­лась имен­но здесь. Про наших в «Что? Где? Когда?» спро­си­те Оль­гу Дер­кач, напри­мер. Мы с ней в одном доме жили.
А моя бабуш­ка жила в одном доме с Куз­не­цо­вым. В шесть утра Нико­лай Дмит­ри­е­вич убе­гал на завод по тро­пин­ке, что вела к так назы­ва­е­мой «малень­кой про­ход­ной». И часов в 12 ночи воз­вра­щал­ся. Мы с ребя­та­ми часто сиде­ли в это вре­мя во дво­ре, и он нас обя­за­тель­но при­вет­ство­вал.

Мой отец, Вла­ди­лен Алек­сан­дро­вич Бары­шев­ский, зани­мал­ся ком­плек­та­ци­ей дви­га­те­лей. И настоль­ко хоро­шо это делал, что Тупо­лев попро­сил изго­то­вить макет дви­га­те­ля, собран­но­го отцом. Гово­рил, что нико­гда еще не видел дви­га­те­ля такой тех­ни­че­ской кра­со­ты.
Вооб­ще, они все были при­мер­но одно­го клас­са спе­ци­а­ли­сты — мой отец и его това­ри­щи по ОКБ, одно­го при­мер­но воз­рас­та и были очень друж­ны. Вме­сте зани­ма­лись спор­том, отды­ха­ли, чуди­ли… Но глав­ной для них была, конеч­но, рабо­та. Бла­го­да­ря ей и оста­лись в исто­рии. Бла­го­да­ря дости­же­ни­ям, без кото­рых оте­че­ствен­ную авиа­цию и кос­мо­нав­ти­ку слож­но пред­ста­вить.
А про немец­кую стра­ни­цу в исто­рии Управ­лен­че­ско­го у меня, меж­ду про­чим, целая кни­га напи­са­на. Ждет сво­е­го изда­те­ля. Напи­сал я ее на осно­ве рас­ска­зов самих нем­цев. Я же «немец» по обра­зо­ва­нию: рома­но-гер­ман­ская фило­ло­гия.

Дед

Алек­сандр Кор­не­е­вич Бары­шев­ский, кор­ре­спон­дент ТАСС по Повол­жью, — мой дед. Один из двух жур­на­ли­стов, кото­рых на откры­тие ГЭС пусти­ли. Встре­чал вер­нув­ше­го­ся из поле­та Гага­ри­на… А еще руко­во­дил круж­ком про­па­ган­ди­стов самар­ской парт­ор­га­ни­за­ции писа­те­лей и жур­на­ли­стов.
Дедуш­ка родил­ся в Киз­ля­ре. И отец мой родил­ся в Киз­ля­ре. Бабуш­ка моя, Надеж­да Вла­ди­ми­ров­на, — моск­вич­ка. Вме­сте со сво­им папой при­е­ха­ла в Киз­ляр и позна­ко­ми­лась с Шур­кой, как она деда зва­ла. С Шур­кой, кото­рый участ­во­вал в Граж­дан­ской войне в каче­стве сани­та­ра, потом рабо­тал в фин­от­де­ле, был режис­се­ром рабо­че­го теат­ра. Потом его позва­ли в рай­ком ком­со­мо­ла инструк­то­ром, дали револь­вер и ска­за­ли: «Будешь ездить по гор­ным селам Даге­ста­на и уго­ва­ри­вать моло­дежь всту­пать в ком­со­мол». А потом в Киз­ля­ре созда­ли газе­ту «Крас­ный зем­ле­роб».
Создать-то созда­ли, да у редак­то­ра слу­чил­ся тубер­ку­лез, и его отпра­ви­ли на курорт поправ­лять здо­ро­вье. А как газе­та без редак­то­ра? Огля­де­лись и гово­рят: «Шур­ка, ты самый из нас гра­мот­ный. Ты даже в народ­ном учи­ли­ще учил­ся, а не толь­ко в цер­ков­но-при­ход­ской шко­ле. Иди-ка, будешь пока за редак­то­ра». И дед пошел.
А когда насто­я­щий редак­тор вер­нул­ся, ему гово­рят: «А паре­нек-то справ­ля­ет­ся. Так что давай на повы­ше­ние, а паре­нек пусть даль­ше тру­дит­ся на редак­тор­ском посту». Так дед мой при­шел в жур­на­ли­сти­ку. А потом и у него слу­чил­ся тубер­ку­лез. Лечил­ся, а в 32‑м его пере­ве­ли редак­то­ром в газе­ту ста­ни­цы Тима­шев­ской. А отту­да уже — в ТАСС.
И он непло­хо рабо­тал, давал инте­рес­ные мате­ри­а­лы, кочуя в каче­стве кор­ре­спон­ден­та по стране. Жил, в част­но­сти, в горо­де Моло­то­ве, кото­рый теперь сно­ва Пермь. Ну а когда при­со­еди­ни­ли При­бал­ти­ку, деду ска­за­ли: «Либо ты в Тал­линн поедешь. Либо — в Бар­на­ул». Дед ска­зал: «В Бар­на­ул». И остал­ся жив. Шел 41‑й год, через пару недель фаши­сты были в Тал­линне и деда бы уж точ­но рас­стре­ля­ли.
А в Сама­ре они ока­за­лись бла­го­да­ря мое­му отцу. Отец окон­чил шко­лу, решил посту­пать в авиа­ци­он­ный инсти­тут и выбрал куй­бы­шев­ский. А тут воз­ник­ла вакан­сия кор­ре­спон­ден­та ТАСС по Повол­жью, и дед с бабуш­кой тоже сюда.

Польские корни

23 фев­ра­ля 1981 года открыл­ся съезд, а 24-го дед поехал на посвя­щен­ное съез­ду тор­же­ствен­ное собра­ние, что про­хо­ди­ло в обко­ме: он был чле­ном обко­ма. При­е­хал, почув­ство­вал себя пло­хо: коло­ло серд­це. Напи­сал запи­соч­ку в пре­зи­ди­ум: «Про­шу отпу­стить по состо­я­нию здо­ро­вья с пар­тий­но­го собра­ния». В пре­зи­ди­у­ме дожда­лись пау­зы, зачи­та­ли запис­ку, про­го­ло­со­ва­ли. Боль­шин­ство было не про­тив. И деда отпу­сти­ли. Он от зда­ния обко­ма добрал­ся до желез­но­до­рож­но­го вок­за­ла, до авто­бус­ной оста­нов­ки. Ждал «пол­тин­ни­ка». Подо­шел пер­вый. Дед решил ехать на нем, но воз­ле авто­бус­ной две­ри упал и умер.
Все через него пере­шаг­ну­ли, сели в авто­бус и уеха­ли. А он лежит. И никто не подо­шел: ну, все же пья­ни­цы так выгля­дят — белая рубаш­ка, гал­стук, порт­фель. Шли два сту­ден­та. И вот они-то к деду и подо­шли. Вяли под руки и пота­щи­ли в поли­кли­ни­ку желез­но­до­рож­ную. При­та­щи­ли, а он же уже мерт­вый. «Если бы порань­ше вы его при­нес­ли. Сра­зу, как упал. Мы бы его реани­ми­ро­ва­ли, — ска­за­ли в поли­кли­ни­ке. — А сей­час позд­но».
Так закон­чил дни дедуш­ка мой, ком­му­нист, про­па­ган­дист, член обко­ма. Но вот ведь какое дело…
Когда дед еще рабо­тал, а жил он на углу Льва Тол­сто­го и Моло­до­гвар­дей­ской, то выход­ные я про­во­дил у него. И каж­дое вос­кре­се­нье к деся­ти утра мы шли с ним в кра­е­вед­че­ский музей, а музей тогда был в косте­ле.
Мы при­хо­ди­ли, дед под­ни­мал­ся к дирек­то­ру и про­па­дал там на неко­то­рое вре­мя, а я оста­вал­ся абсо­лют­но сво­бод­ным в сво­их дей­стви­ях и пере­ме­ще­ни­ях. Мог взве­ши­вать в руках зуб мамон­та и даже, по боль­шо­му сек­ре­ту, сни­мать була­ву — она висе­ла не очень высо­ко. Когда дед воз­вра­щал­ся, мы сади­лись на запре­щен­ную для осталь­ных посе­ти­те­лей козет­ку, сиде­ли неко­то­рое вре­мя, а потом шли домой.
Повзрос­лев, я мно­го думал над эти­ми наши­ми визи­та­ми. Като­ли­ку поло­же­но каж­дое вос­кре­се­нье при­хо­дить в храм и участ­во­вать в Свя­той мес­се. Но что деду, пар­тий­цу, было там делать каж­дое вос­кре­се­нье? Что его-то туда влек­ло?
Подо­зре­ваю, что поль­ские кор­ни. Он же поляк по отцов­ской линии. Адам Бори­счев­ский. Так зва­ли мое­го пра­пра­де­да. Жил под Вар­ша­вой и очень не любил рус­ско­го царя. А надо ска­зать, что рус­ские цари Поль­шу оби­жа­ли. Рус­ский язык насаж­да­ли, как Ека­те­ри­на кар­тош­ку. И Адам все вре­мя бур­чал. Уж не знаю, было ли что боль­шее — навер­ное, было, пото­му как его сосла­ли в Чер­ни­гов­скую губер­нию. В дерев­ню, где жило мно­го людей с фами­ли­ей Боры­шев­ский. Ада­ма отправ­ля­ют в эту дерев­ню, и он там ста­но­вит­ся Бори­шев­ским.
Но посколь­ку и там не уни­ма­ет­ся, его оправ­ля­ют на Кав­каз. И вот при­ез­жа­ет малень­кий поляк на Кав­каз, а там его встре­ча­ют тер­ские каза­ки. При­зы­ва­ют и гово­рят: «Тол­ку от тебя, мел­ко­го, поди, ника­ко­го?» Он гово­рит: «Я порт­ной». Они: «Порт­ной-то нам как раз и нужен. А жена-то у тебя есть?» Он гово­рит: «Холост». — «Ну, без жены ты тут сдох­нешь», — гово­рят Ада­му каза­ки и выда­ют ему жену. Казач­ку. Анна ее зва­ли.
И вот этот Адам Бори­счев­ский, кото­рый в Рос­сии стал Бори­шев­ским, начи­на­ет на Кав­ка­зе жить и ста­но­вит­ся самым мод­ным порт­ным в Чече­но-Ингу­ше­тии, Даге­стане и окрест­но­стях. Шьет чер­кес­ки с газы­ря­ми и вся­кое такое. У него рож­да­ет­ся сын Кор­ней Ада­мо­вич и про­дол­жа­ет дело отца. И у Кор­нея Ада­мо­ви­ча порт­няц­кое дело спо­рит­ся. Он стро­ит дом в Киз­ля­ре и про­из­во­дит на свет аж трех сыно­вей: Алек­сея, Кон­стан­ти­на и Алек­сандра, кото­рый и будет моим дедом.

«Единый мир»

В нача­ле 90‑х я создал и 22 года воз­глав­лял Самар­скую город­скую обще­ствен­ную орга­ни­за­цию меж­ду­на­род­но­го гума­ни­тар­но­го сотруд­ни­че­ства «Еди­ный мир». На сче­те орга­ни­за­ции не было ни копей­ки.
Мало кто верил, что такое воз­мож­но. Но ока­за­лось — вполне. Сот­ни моло­дых евро­пей­цев побы­ва­ли в Сама­ре. И не тури­ста­ми! Они рабо­та­ли здесь на обще­ствен­ных нача­лах. И это не про­шло бес­след­но. Ни для них, ни для нас.
Вы были в Лейп­ци­ге? Съез­ди­те и рас­ска­жи­те, что рус­ские — пло­хие. Вас засме­ют. Поло­ви­на Лейп­ци­га побы­ва­ла в Сама­ре в каче­стве волон­те­ров.

А зна­е­те ли вы, что в труд­ные для нас 90‑е нем­цы не толь­ко меди­цин­ское обо­ру­до­ва­ние и мате­ри­а­лы в кли­ни­че­скую боль­ни­цу вози­ли, но и в немец­ких церк­вях за бла­го­по­лу­чие Сама­ры моли­лись? А всё пото­му, что бла­го­да­ря «Еди­но­му миру» немец­кая моло­дежь узна­ла: в Рос­сии есть не толь­ко Москва и Петер­бург, но и Сама­ра. И, вер­нув­шись домой, рас­ска­за­ла о нашем горо­де.
Нем­цы мно­го помо­га­ли самар­ским семьям с детьми-инва­ли­да­ми. Дела­ли рабо­ту по дому, участ­во­ва­ли в осна­ще­нии реа­би­ли­та­ци­он­но­го цен­тра, а на семи­нар для педа­го­гов по при­гла­ше­нию «Еди­но­го мира» при­ез­жа­ли луч­шие реа­би­ли­то­ло­ги Гер­ма­нии.
Семь лет мы сотруд­ни­ча­ли с Камышлин­ским рай­о­ном. Камышлин­ку рас­чи­ща­ли, мест­ным бабуш­кам, дедуш­кам помо­га­ли. В рай­оне есть малень­кое село Неклю­до­во. Там моги­ла деда Акса­ко­ва. И сохра­нил­ся поме­щи­чий парк. Зарос­ший, зава­лен­ный буре­ло­мом — рас­чи­сти­ли. Рядом — фут­боль­ное поле. Тоже рабо­та наших волон­те­ров. Лавоч­ки поста­ви­ли, сце­ни­че­скую пло­щад­ку постро­и­ли. Сотруд­ни­ки рай­он­ной адми­ни­стра­ции из сво­их кар­ма­нов ски­ды­ва­лись, что­бы мате­ри­а­лы для этой нашей рабо­ты купить. Мест­ные пред­при­ни­ма­те­ли кор­ми­ли ребят бес­плат­но. И глав­ное: моло­дые камышлин­цы, кото­рые тоже в этом актив­но участ­во­ва­ли, поня­ли, что они живут в пре­крас­ном месте, кото­рое инте­рес­но все­му миру.

Окон­ча­ние сле­ду­ет