Чтобы — «Крым наш»!

Нечи­сто­кров­ный ари­ец Ход­жа

Навер­ное, я и запом­нил эти воен­ные сним­ки, когда-то попав­шие мне в руки в фон­дах лите­ра­тур­но­го музея, из-за какой-то их несу­раз­но­сти. Ну вот, если поду­мать, каким дол­жен быть воен­ный сни­мок? Пра­виль­но — серьез­ным, с «при­лич­ной над­пи­сью» на обо­ро­те: мол, воюю, жди­те, пом­ню. На войне как на войне, и здесь не до шуто­чек. А здесь все было с точ­но­стью до наобо­рот. Как буд­то ника­кая не вой­на, а так, сни­ма­ет­ся кино: гри­мер накле­ил усы и боро­ды, режис­сер отхлеб­нул горя­чий чай из крыш­ки тер­мо­са, акте­ры набра­ли в рот воз­ду­ха.

Но нет, ника­кое это не кино. Вой­на, и самая насто­я­щая. Ну, а фото­гра­фии — вот, суди­те сами: «Ход­жа серьез­ный. Он дума­ет о пути на Запад, о сво­ей дев­чон­ке, обо всей малень­кой, но семье». А на фото­сним­ке — и впрямь Ход­жа. Тот самый, из восточ­ных анек­до­тов, в полу­шуб­ке и в огром­ных вареж­ках. «Кому кура­га? Па-адхади, нале­тай! Слад­кий, как девуш­ка, вкус­ный, как поце­луй!»
А вот — дру­гой сни­мок: «Ход­жа с амханэ­го (гру­зин­ское сло­во, не поду­май­те нехо­ро­ше­го, озна­ча­ю­щее „това­рищ“) Меркли­ным поте­ша­ют­ся над уди­ра­ю­щим Ган­сом». Пере­во­ра­чи­ва­ем — и точ­но, поте­ша­ют­ся! И Ход­жа, сидя в сво­ем полу­шуб­ке пря­мо на сне­гу, и «амханэ­го Мерклин» — в шине­ли, с папи­ро­с­кой в зубах, «не поду­май­те нехо­ро­ше­го»…
Нет, нехо­ро­ше­го мы не дума­ем. Но эти сним­ки всё-таки оза­да­чи­ва­ют. Хотя бы вот этот — «Ход­жа-истре­би­тель, вооб­ра­жа­ю­щий, что он нако­нец-то посы­ла­ет пулю в чугун­ный лоб Гит­ле­ра и сво­дит с ним ста­ро­дав­ние сче­ты». Или вот этот: «Сни­мок явно непри­стой­ный. Вот какой у ребен­ка несо­лид­ный папа. Ход­жа, насме­шон­ный амханэ­го Меркли­ным и защелк­ну­тый врас­плох. Здесь он совсем не Апол­лон и уж во вся­ком слу­чае — дале­ко не чисто­кров­ный ари­ец».
Не чисто­кров­ный, дале­ко не чисто­кров­ный. Пото­му что — это я тоже узнал из над­пи­сей на тех же фото­сним­ках — Кац­нель­сон. Лео­нид Кац­нель­сон. Он же — Ход­жа, сво­дя­щий сче­ты с Гит­ле­ром.

Лей­те­нант­ская поэ­зия

В сере­дине шести­де­ся­тых, когда празд­но­ва­ли 20-летие Побе­ды, им было при­мер­но столь­ко же, сколь­ко сей­час авто­ру этих строк — чуть за сорок. Тем, кто встре­тил вой­ну два­дца­ти­лет­ним, выжил и дожил до этих соро­ка с неболь­шим. Тогда они были лей­те­нан­та­ми, а теперь, засы­пая, каж­дую ночь виде­ли эту вой­ну во сне, коман­до­ва­ли взво­да­ми, теря­ли това­ри­щей и поги­ба­ли сами. Каж­дую ночь, без празд­ни­ков и выход­ных. Навер­ное, они и жили эти­ми самы­ми нико­гда не отпус­кав­ши­ми их ноча­ми, в корот­ких пере­дыш­ках меж­ду ними заво­дя семьи, рожая детей и строя дома. А еще неко­то­рые из них писа­ли про­зу, кото­рую почти сра­зу же назо­вут «лей­те­нант­ской». Дескать, вот они, лей­те­нан­ты, одна поло­са, две звез­доч­ки — жел­то­ро­тое пле­мя, и про­за их такая же — жел­то­ро­тая.

Но до жел­то­ро­той «лей­те­нант­ской про­зы» еще надо было дожить — вый­ти из окру­же­ния и отсто­ять Ста­лин­град, осво­бо­дить Укра­и­ну и Бело­рус­сию, вой­ти в Бер­лин и не подо­рвать­ся на мине через два дня после «пол­ной и без­ого­во­роч­ной капи­ту­ля­ции Гер­ма­нии». Одним сло­вом, моло­до-то оно, может, и моло­до, но отнюдь не зеле­но. Да и не так уж жел­то­ро­то. А вот если что и в самом деле было моло­до и зеле­но, так это лей­те­нант­ская поэ­зия. А еще точ­нее — «полит­ру­ков­ская». Во вся­ком слу­чае, такой она была до момен­та, когда шпа­лы заме­ни­ли звез­да­ми, а полит­ру­ки ста­ли стар­ши­ми лей­те­нан­та­ми. Но ведь и рож­да­лась эта поэ­зия не десять и не два­дцать лет спу­стя после вой­ны, а там, в око­пах и в зем­лян­ках, когда не вче­раш­ним — сего­дняш­ним полит­ру­кам и лей­те­нан­там сни­лись не бои и поте­ри, а то, как свер­ка­ют на солн­це спи­цы вело­си­пе­да, мча­ще­го­ся куда-то дале­ко-дале­ко, в даль­ние стра­ны, навстре­чу вет­ру и раду­ге.
Но ветер и раду­га — теперь толь­ко во сне, а не во сне:

Под Моск­вой
гро­зо­вая осень.
Блин­да­жи.
Укреп­ле­нья.
Рвы.
Каж­дый
в серд­це бой­цов­ском носит
Свет­лый образ
род­ной Моск­вы.
Спишь в око­пе,
устав от боя —
В сно­ви­де­ньях
вста­ёт она,
Солн­цем,
юно­стью,
сине­вою,
Алым све­том
оза­ре­на.

Впро­чем, «оза­ре­на» — это от руки, чер­ни­ла­ми, на вся­кий слу­чай. А напе­ча­та­но «окру­же­на». Напе­ча­та­но, выре­за­но и накле­е­но на серый аль­бом­ный листок. Вче­ра напи­са­но, а сего­дня выре­за­но и накле­е­но. Наспех, пото­му что напе­ча­та­но в армей­ской газе­те «Бое­вой натиск», где полит­рук Кац­нель­сон «рабо­тал писа­те­лем». Пото­му и «окру­же­на», а не «оза­ре­на». Будем живы — всё испра­вим и напе­ча­та­ем со все­ми исправ­ле­ни­я­ми. А пока:

Мно­го гроз
этот город вынес
И сто­ит,
как сто­ял века,
Бар­ри­ка­да­ми
още­ти­нясь,
Город —
меч на пути вра­га.
Бей­ся ж храб­ро
и будь спо­ко­ен:
День при­дёт —
мы окон­чим бой,
Крас­ной пло­ща­дью,
крас­ный воин,
Побе­див,
мы прой­дём с тобой!

И под­пись — «Л. Кац­нель­сон». Нечи­сто­кров­ный ари­ец. Ход­жа. Полит­рук Лео­нид Кац­нель­сон.

К Шты­ку при­рав­няв­ший перо

Про Моск­ву — это полит­рук. И про «Смерть героя» — тоже он. И «Пись­мо крас­но­ар­мей­цу Лаза­ре­ву» — тоже. А вот «Осёл-воя­ка» и «Как фашист­ский гене­рал из Росто­ва уди­рал» — это уже не он. То есть — не совсем он. Это — Ваня Штык.

Ну вот, напри­мер:

Фон Клейст, фашист­ский ста­рый спец,
Сидел доволь­ный, с мор­дой сытой:
В Ростов ворва­лись, нако­нец,
Бро­нёй оде­тые бан­ди­ты.
Но сей хваст­ли­вый гене­рал
До вре­ме­ни тор­же­ство­вал.
Фон Клей­ста вдруг взя­ла тос­ка:
Хоть сброд фашист­ский бро­ни­ро­ван,
Зада­ли крас­ные вой­ска
Тако­го жара под Росто­вом,
Что, под собой не чуя ног,
Фон Клейст пустил­ся нау­тёк.
Оста­лось нам недол­го ждать:
И все фаши­сты — вот вам сло­во —
Задрав шта­ны, помчат­ся вспять,
Как Клейст от горо­да Росто­ва.

Когда и как родил­ся этот самый Ваня Штык, вряд ли полит­рук Кац­нель­сон мог бы отве­тить опре­де­лен­но. Пото­му что нет у него, у Вани, ни крас­но­ар­мей­ской книж­ки, ни лич­но­го ору­жия. Вот у полит­ру­ка Кац­нель­со­на есть и то, и дру­гое. Ска­жем, где, това­рищ полит­рук, ваша крас­но­ар­мей­ская книж­ка, а не раз­ре­ши­те ли нам на нее взгля­нуть? — «Так точ­но, раз­ре­шаю!» И — про­тя­ги­ва­ет нам кро­хот­ную кни­жи­цу с серой кар­тон­ной облож­кой, а в ней чита­ем: «Кац­нель­сон Лео­нид Михай­ло­вич, родил­ся 2 авгу­ста 1913 года в горо­де Фео­до­сия Крым­ской АССР, состо­ит на дей­стви­тель­ной воен­ной служ­бе в редак­ции газе­ты 21‑й армии „Бое­вой натиск“, вин­тов­ка № 42316. Выда­на 8 июля 1941 года, ответ­ствен­ный редак­тор газе­ты, стар­ший бата­льон­ный комис­сар П. Яхла­ков».

— А теперь поз­воль­те вашу книж­ку, това­рищ Штык?
 — Да ведь нет у меня книж­ки…
 — Как же так, штык есть, а книж­ки нет?
 — Штык есть. А книж­ки нет…

А мог­ла бы, мог­ла бы быть книж­ка — не хуже той самой, про Тёр­ки­на. Ведь они — род­ные бра­тья. Васи­лий Тёр­кин Твар­дов­ско­го и Ваня Штык, при­ду­ман­ный Лео­ни­дом Кац­нель­со­ном, кото­рый пода­рил ему свои самые живые и жиз­не­утвер­жда­ю­щие сти­хи, кото­рые выучи­ва­ли наизусть, цити­ро­ва­ли в пись­мах с фрон­та, кото­рые жда­ли и по кото­рым ску­ча­ли те, кому неуны­ва­ю­щий крас­но­ар­ме­ец с корот­кой бое­вой фами­ли­ей ока­зал­ся понят­нее и бли­же его созда­те­ля полит­ру­ка Кац­нель­со­на.
Впро­чем, полит­рук не рев­но­вал, нет. Напро­тив, при­ду­мы­вал ему вза­мен несу­ще­ству­ю­щей крас­но­ар­мей­ской книж­ки самую насто­я­щую био­гра­фию:

Пообе­дав, перец крас­ный
Ваня сып­лет в свой мешок.
«Будет дело — это ясно!» —
Гово­рит друж­ку дру­жок.
«Ваня, друг, заду­мал что ты?
Отве­чай нам напря­мик».
«При­го­дит­ся для охо­ты», —
Улыб­нул­ся Ваня Штык.
На доро­ге танк фашист­ский
(Где-то рядом их отряд).
Два немец­кие тан­ки­ста
В удив­ле­нии гля­дят.
Эки­паж обес­по­ко­ен:
«Что такое? О, майн гот!
Поче­му совет­ский воин
Без­оруж­ный к нам идёт?».
У фаши­стов лико­ва­нье —
«Этот парень, вид­но, трус».
Гово­рят фаши­сты Ване:
«Под­хо­ди, сда­вай­ся, рус!».
Ваня им отве­тил серд­цем,
Луч­ше выска­зать нель­зя:
Сыпа­нул он крас­ным пер­цем
В их бес­сты­жие гла­за.
И, свя­зав вра­гов мгно­вен­но,
Он ска­зал им в свой черёд,
Мол, насчёт того, кто плен­ный,
Вышло всё наобо­рот.
По дорож­кам, по полян­кам
Слы­шен гул изда­ле­ка.
Двух фаши­стов вме­сте с тан­ком
Он доста­вил в штаб пол­ка.

В фев­ра­ле 1942 года при­ка­зом вой­скам Юго-Запад­но­го фрон­та № 23/​Н «за образ­цо­вое выпол­не­ние бое­вых зада­ний коман­до­ва­ния на фрон­те борь­бы с немец­ки­ми захват­чи­ка­ми и про­яв­лен­ные при этом доб­лесть и муже­ство» полит­рук Кац­нель­сон Лео­нид Михай­ло­вич был награж­ден меда­лью «За бое­вые заслу­ги».
«В моей меда­ли Вани­ных заслуг боль­ше поло­ви­ны, — шутил полит­рук Кац­нель­сон. — А то и боль­ше…»

Похож­де­ния бра­во­го сол­да­та

Но одно­го Вани ему ока­за­лось мало. Пото­му что в нем, полит­ру­ке Лео­ни­де Кац­нель­соне, награж­ден­ном меда­лью «За бое­вые заслу­ги», жили десят­ки геро­ев, каж­дый из кото­рых обла­дал сво­им харак­те­ром, при­выч­ка­ми, голо­сом. У Ход­жи этот голос — один, у бой­ца по фами­лии Штык — дру­гой. У само­го полит­ру­ка — тре­тий. Поз­воль­те, а чей это голос?
 — Сол­да­ты, я при­нес вам пищу! Не поду­май­те вы, соп­ля­ки и моло­ко­со­сы, как гово­рил наш коман­дир герр Шнапс, что я сей­час накорм­лю вас сдоб­ны­ми бул­ка­ми и вет­чи­ной. Я при­нес вам иную пищу — духов­ную. Ну, кто там рас­пу­стил нюни?
Поз­воль­те-поз­воль­те, что-то этот голос нам напо­ми­на­ет. Но вот толь­ко что? Или кого? Сра­зу не пой­мешь, но что-то очень зна­ко­мое, непод­ра­жа­е­мо-иди­о­ти­че­ское… Как, неуже­ли?
 — Я при­шел сооб­щить вам, что рус­ская зима — пле­вое дело. Кто будет мерз­нуть и дро­жать, тот не явля­ет­ся чисто­кров­ным арий­цем. Ана­ло­гич­ный слу­чай был с Напо­лео­ном. Он тоже вторг­ся на рус­скую зем­лю, а тут уда­ри­ла зима, вро­де нынеш­ней. Ну, извест­ное дело, сол­да­ты ста­ли мерз­нуть, как мухи… Прав­да, подоб­ная исто­рия про­изо­шла в про­шлую вой­ну в Рос­сии и с неко­то­ры­ми немец­ки­ми диви­зи­я­ми. Тогда шубы полу­чи­ли толь­ко гене­ра­лы и офи­це­ры. Они коман­ду­ют: «В ата­ку!», а сол­да­ты — ни с места. Ста­ли выяс­нять, в чем дело. Ока­зы­ва­ет­ся — при­мерз­ли к блин­да­жам. Вот что такое рус­ская зима…
Ну конеч­но, это он, наш ста­рый зна­ко­мый Швейк. Толь­ко теперь он сол­дат гит­ле­ров­ской армии, где же еще слу­жить иди­о­ту и про­хо­дим­цу? Ну, здрав­ствуй, ста­ри­на Швейк. Вот ты нам и при­го­дил­ся! Давай, неси свою черес­по­ло­си­цу, ври даль­ше. А мы тебя послу­ша­ем и намо­та­ем себе на ус, каков он, этот самый наш про­тив­ник, так ска­зать, в глу­бине, какие у него печен­ки-селе­зен­ки и что у него на уме. Пар­дон, ума-то у тебя и нет. Что ж, тем луч­ше. Чем мень­ше ума у тебя и у таких же, как и ты, вояк, тем быст­рее спра­вит­ся с вашей сво­рой наш Ваня. Вот уж кому ума не зани­мать! Так что мели, Еме­ля, то есть, разу­ме­ет­ся, Иосиф, «бра­вый сол­дат Иосиф Швейк».
«Тут глав­ное — твер­дость духа, — про­дол­жал Швейк. — На фатер­ланд надеж­ды мало. Теп­лую одеж­ду наше коман­до­ва­ние реко­мен­ду­ет отни­мать у насе­ле­ния. Так и сде­лал наш покой­ный ефрей­тор Уль­рих. Он стя­нул в селе жен­скую каца­вей­ку, а наут­ро мы нашли его застре­лен­ным пар­ти­за­на­ми. Ана­ло­гич­ный слу­чай про­изо­шел с рядо­вым Ган­сом Мей­е­ром, кото­ро­го рус­ские бабы уто­пи­ли в колод­це, с унте­ром Брех­ма­ном — ему рас­кро­и­ли топо­ром череп, с… Ново­бран­цы сдер­жан­но зары­да­ли».
Новые похож­де­ния бра­во­го сол­да­та Швей­ка Лео­нид Кац­нель­сон сочи­нял почти так же охот­но, как и исто­рии про Ваню Шты­ка. Вна­ча­ле один, а потом — вме­сте с това­ри­щем, жур­на­ли­стом Фёдо­ром Веди­ным.

«Фри­цус весен­ни­ум» и дру­гие «весе­лые кар­тин­ки»

Да-да, весе­лые кар­тин­ки. Несмот­ря на вой­ну и на то, что «не до весе­лья». Ока­зы­ва­ет­ся — до весе­лья. И еще как — до весе­лья. Пото­му что имен­но теперь, сей­час, в эту самую вой­ну весе­лье было необ­хо­ди­мо сол­да­ту как воз­дух. И это хоро­шо пони­ма­ли и худож­ник газе­ты «Бое­вой натиск» Вла­ди­мир Клю­жев, и воен­ный жур­на­лист Кац­нель­сон. Пер­вый рисо­вал кар­тин­ки, а послед­ний при­ду­мы­вал сти­хо­твор­ные под­пи­си к ним.

Ска­жем, вот он, немец, — идет на лыжах по рус­ско­му сне­гу. Кас­ка, сва­сти­ка, лыж­ные пал­ки. И вдруг: «Сей немец был спортс­мен искус­ный: едва сту­пил на рус­ский снег, как от оскол­ка мины рус­ской он в ско­рост­ной пустил­ся бег».
Или вот — «Арий­ский жере­бец и… Алек­сандр Пуш­кин». Жере­бец как жере­бец — с хво­стом и с гри­вой. Прав­да, в пого­нах, с кин­жа­лом на поя­се и в той же самой кас­ке со сва­сти­кой. Изо рта — слю­на, из нозд­рей — пар. А рядом — неболь­шой поста­мент и бюст Пуш­ки­на, ничем осо­бен­но не при­ме­ча­тель­ный, при­мер­но такой же, какой сто­ял в эти годы в Куй­бы­ше­ве за дра­ма­ти­че­ским теат­ром. Жере­бец с кин­жа­лом и Пуш­кин на поста­мен­те. А ниже — под­пись, при­ду­ман­ная полит­ру­ком Кац­нель­со­ном:

Пред брон­зой бюста, в мыле, в пене
Пля­сал, орал, и, нако­нец,
Оста­но­вил­ся в исступ­ле­нье
Арий­ский бра­вый жере­бец.
Покой поэта потре­во­жив,
Кри­чит: «Тебе спа­се­нья нет,
Сей­час ты будешь уни­что­жен!»
…И слы­шит вещий он ответ:
«Глу­пец! Ска­жи сво­им потом­кам:
Мой прах века пере­жи­вёт,
А твой оста­нет­ся в потём­ках,
Тра­вою сор­ной зарас­тёт!
Тебе пля­сать недол­го ныне,
Я вижу — смерть твоя близ­ка.
Забыл ты, вид­но, как в Бер­лине
Сто­я­ли рус­ские вой­ска.
Вновь будет так, а не ина­че,
Вра­га раз­да­вит наш боец.
И всей поро­де жере­бя­чьей
При­дёт заслу­жен­ный конец!».

Окон­чит­ся вой­на, и худож­ник газе­ты «Бое­вой натиск» Вла­ди­мир Клю­жев будет иллю­стри­ро­вать «Золо­той клю­чик» Алек­сея Тол­сто­го и книж­ки куй­бы­шев­ских писа­те­лей, а воен­ный жур­на­лист Кац­нель­сон…

Сно­ва Ход­жа, отец Вла­ди­ми­ра Крас­ное Сол­ныш­ко

…а воен­ный жур­на­лист Кац­нель­сон пока что накле­и­ва­ет в аль­бом сти­хи и замет­ки — свои и Вани Шты­ка, под­пи­си к кари­ка­ту­рам Вла­ди­ми­ра Клю­же­ва и похож­де­ния иди­о­та Швей­ка. Накле­ил, вло­жил аль­бом в кон­верт, напи­сал адрес: «Куй­бы­шев, ули­ца Куй­бы­ше­ва, дом 103, квар­ти­ра 30. Кац­нель­сон Анне Михай­ловне».
Анна Михай­лов­на — это жена, Аня, Анюта. Вовки­на мама — Вла­ди­ми­ра Крас­ное Сол­ныш­ко. Немно­го поду­мал и напи­сал на листоч­ке, на вся­кий слу­чай: «Здесь, в аль­бо­ме, то, что име­ет­ся в нашей под­шив­ке. Осталь­ное, вос­ста­нов­лен­ное по памя­ти, есть в блок­но­те, кото­рый остав­ляю у себя. Копии (чер­но­ви­ки) остав­лен­но­го так­же посла­ны тебе по поле­вой почте. Если будешь нести на радио или в газе­ты, пере­пе­ча­тай или пере­пи­ши. Лёня».
Сей­час Вовка еще малень­кий и, пожа­луй, не пой­мет того, о чем пишет отец. Но Вовка вырас­тет, обя­за­тель­но вырас­тет, и тогда они вме­сте с ним будут листать этот аль­бом и гово­рить о войне и том, как они ску­ча­ли друг без дру­га.

Крым наш!

Вось­мо­го апре­ля 1944 года вой­ска 4‑го Укра­ин­ско­го фрон­та нача­ли наступ­ле­ние в Кры­му. В ночь на 11‑е апре­ля была осво­бож­де­на Керчь. Еще через два дня — Сим­фе­ро­поль, Евпа­то­рия и Фео­до­сия.
Фео­до­сия… Это в ней 2 авгу­ста 1913 года появил­ся на свет буду­щий Ход­жа и редак­тор диви­зи­он­ной газе­ты, капи­тан Лео­нид Кац­нель­сон. В ней про­шло его дет­ство с лов­лей быч­ков почти на пустой крю­чок и с запус­ка­ни­ем бумаж­ных зме­ев в небо, под самые обла­ка. И вот ее-то теперь осво­бо­ди­ли от этой фашист­ской мра­зи.
Сам Кац­нель­сон был в это вре­мя дале­ко и от когда-то род­ной Фео­до­сии, кото­рая часто сни­лась ему во сне, и от Куй­бы­ше­ва, где жила его «малень­кая, но семья», как под­пи­шет он одну из сво­их фото­гра­фий, при­слан­ных с фрон­та («Малень­кой, но семье!»). С вес­ны 44-го диви­зия, в кото­рой вое­вал Кац­нель­сон, осво­бож­да­ла При­бал­ти­ку. И там вме­сте с ним били вра­га и неуны­ва­ю­щий Ход­жа, и Ваня Штык, и дру­гие при­ду­ман­ные им герои. Там они и оста­лись навсе­гда — что­бы и Крым, и брат­ская Укра­и­на, и совет­ская При­бал­ти­ка были «наши», и что­бы арий­ский жере­бец не смел топ­тать рас­ту­щий на наших полях хлеб.

Миха­ил Пере­пел­кин 

Лите­ра­ту­ро­вед, кра­е­вед, жур­на­лист, док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Сам­ГУ.

Фото из архи­ва авто­ра

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 5 (72) за 2015 год